5 июня 2015 г.

Восточный экспресс: Игры в священное (4)



За десять дней Феотоки посетили главные достопримечательности Иерусалима, целых четыре раза побывали на службе и причастились: в воскресенье — в Вифлеемском храме, в среду отдания Пасхи — в церкви на месте Сионской горницы, на Вознесение Господне — в красивой базилике на вершине Масличной горы, а в воскресный день накануне отъезда — в Ротонде Воскресения. Они видели Мамврийский дуб, Силоамскую купель, место побиения камнями первомученика Стефана, могилу царя Давида и дворец царя Ирода, побывали в знаменитой лавре Святого Саввы, съездили в Вифлеем и на место крещения Христа на реке Иордан. Прошлись они и по Скорбному пути — единственному из созданных в свое время латинянами паломнических «объектов», прижившемуся у православных после отвоевания Иерусалима, — правда, не по всей его длине: слишком много там ходило народа и толкаться с детьми было не очень удобно. Дети, впрочем, были бодры и почти не капризничали: слишком интересна была эта первая для них большая поездка. Но на время походов по музеям их оставляли в детской комнате при отеле — бродить часами между витрин с артефактами малышам было рановато. Зато церкви и святые места детям очень нравились.

Прекрасные храмы, множество святых мест, завораживающие древности, восхитительные виды, великолепный Археологический музей, чудесная погода и вкусная еда, — Василий давно не получал столько удовольствия от поездки. Макса и Дору просто переполняли впечатления, Дарья тоже была очень довольна. Правда, в среду, когда они после литургии, осмотрев храм Сионской горницы, направились позавтракать в рекомендованную путеводителем таверну «Двенадцать» у подножия горы, жена вдруг сказала:

— Одна монахиня в нашей обители под Хабаровском мечтала попасть в Иерусалим, говорила: «Там, наверное, даже пыль святая!» А на самом деле пыль как пыль. Обыкновенная.

— И что ты этим хочешь сказать?

— Так… Подумала, что, наверное, в такие места лучше всего ездить или в детстве, или пока ты пылкий новообращенный. Потому что потом, хотя все это нравится и интересно, все-таки уже хочется узнать что-то более… научное, что ли. Мне, по крайней мере, хочется. Представляешь, сколько про все это уже наисследовали?! Это даже по оговоркам в путеводителе видно. А мы почти ничего не знаем… Вот, например, Тайная вечеря. Если она была в четверг, то, получается, между арестом Христа и распятием прошло так мало времени — всего ночь и утро, а к полудню Он уже был на кресте. Как же Пилат успел его допросить, отослать к Каиафе, возвратить? А потом еще воинам отдать на издевательство, и этот суд перед толпой… Может, вечеря была днем раньше хотя бы?

— Вот уж не думаю, что мы это можем теперь точно узнать!

— И тебе это совсем не интересно?

— Как сказать… если я об этом где-нибудь по случаю прочту, то как информация это интересно. Но что изменится, если я это узнаю? По большому счету я не вижу толка ломать над этим голову. Это же все равно символические дни, как и другие праздники — например, когда Христос родился, мы тоже не знаем, просто приняли дату двадцать пятое декабря, и всё… Я где-то читал, что это было сделано на волне борьбы с языческим культом непобедимого солнца, его праздновали в этот день. Но главное ведь не точный день, а то, что само Рождество было. Какая разница, была ли вечеря в среду или в четверг? На нашей вере это все равно никак не отразится.

— А ты думаешь, надо все оценивать только с той точки зрения, отразится ли это на вере?

— Нет, но… я правда не вижу в этом особого смысла. В конце концов, если б это было очень важно, Бог сохранил бы для нас точное знание об этом… А если Он этого не сделал, так, может, и допытываться не стоит?

Они расположились за столиком в таверне, и официант принес им меню.

— Думаю, нам обычный завтрак — йогурт, омлет… Да? — Василий поглядел на жену.

— Да, пожалуй, — кивнула она. — Ты что будешь, кофе? Мне тоже, пожалуйста, кофе по-турецки, а детям… У вас есть молоко?

— Да, конечно, — улыбнулся официант. — Подогреть?

— Да, пожалуйста, но чтоб не обжигало.

Когда официант отошел, Дарья сказала после небольшого молчания:

— А если наоборот?

— Что наоборот?

— Бог не открыл нам чего-то потому, что хотел, чтобы мы докопались до этого сами. Например, с помощью науки.

— Кажется, ты так увлеклась наукой, что начинаешь думать, будто она всесильна!

Дарья не ответила. Макс с Дорой увлеченно листали купленную в храмовой лавке детскую книжку «Последние дни земной жизни Христа Спасителя» с репродукциями мозаик из иерусалимских храмов, не обращая внимания на разговор родителей.

— Я не отрицаю, что наука важна и интересна, — добавил Василий, опасаясь, что жена обиделась, — от нее много пользы и, в конце концов, если б не наука, нам бы в Иерусалим на перекладных много дней пришлось тащиться, — улыбнулся он. — Но я не думаю, что с помощью науки можно достоверно узнать все что угодно. Особенно историю — ведь много источников и памятников погибло, а то, что сохранилось, это иногда просто крупицы по сравнению с тем, что было! Как можно из двух-трех известных реконструировать сто неизвестных? По-моему, любой вывод в таких условиях будет предположительным, а точного знания мы все равно не получим. Вон, мы видели реконструкцию иудейского храма — красиво, интересно посмотреть, представить, как это все могло выглядеть… Но ведь это все равно только реконструкция, предположение! Не думаю, что по тем обломкам, которые там под горой все еще валяются, можно с точностью воссоздать целое. Ты не согласна?

— Согласна, но… есть же и более точные знания. Вот, помнишь, мы в храме Воскресения заговорили о первых людях и не договорили? Ведь у нас действительно общие гены с первобытными людьми! И как это объяснить с точки зрения теории первого Адама с Евой как людей нашего вида, а не питекантропов каких-то там? Разве что, — Дарья усмехнулась, — как у нас в Казанском монастыре мать игуменья однажды сказала, что все эти ДНК — «бесовское обольщение», а отец Михаил… это духовник тамошний, он сказал, что Бог нарочно создал наш мир в таком вот готовом виде, с останками питекантропов, динозавров и прочее, чтобы таким образом испытывать твердость нашей веры — кому, то есть, мы готовы скорее поверить, Священному Писанию или выкладкам ученых… Но это же смешно!

— Действительно, смешно! — засмеялся Василий. — Хотя определенная логика в этой теории есть.

— Ну да, так можно что угодно «объяснить», удобно, — пробурчала Дарья. — Только Бог при этом странный какой-то выходит: нарочно запутывает людей, чтобы «веру испытывать»… как будто в жизни без того мало непонятного!

— Но ведь все равно в конечном счете все упирается в веру. Если по науке, то нельзя зачать без мужчины или остаться девой после рождения ребенка. Да и воскресение умершего по науке невозможно. А мы во всё это верим. В конечном счете главные догматы христианства с наукой все равно несовместимы. А кем там Адам был и когда он жил, это уже мелочи по сравнению с жизнью Христа…

Им принесли завтрак. Дарья забрала у детей книжку и положила в сумку, разделила им на двоих порцию омлета и положила варенья в йогурт. Василий сдобрил свой омлет черным перцем.

— То есть ты думаешь, что нам все равно нужно выбирать, кому верить — науке или религии? — спросила Дарья. — Ну, хорошо, а как может научное знание о мире, созданном Богом, противоречить тому, что сам же Бог вроде бы в Писании и открыл? Мне вот это непонятно. Жизнь Христа это все же нечто особое, ведь Он не только человек, но и Бог. Но Адам-то был человеком… Допустим, библейский рассказ — текст символический и мы можем не принимать его буквально, но есть еще толкования святых отцов — их как понимать? В Церкви они ведь тоже считаются богодухновенными! Я, правда, читала в одной книжке, что, мол, главное у отцов это догматы и аскетика, а не рассуждения на научные темы, которые могут быть и неверными…

— Ну, по-моему, это довольно логичное предположение! У отцов же не было тех знаний о мире, которые есть сейчас.

— Да, но как можно отделить одно от другого? В смысле — то, что они писали о мире, от того, что они говорили о Боге или об аскетике? Если одно может быть неистинным, то почему непременно истинно другое? Например, написал отец, что Бог сотворил мир затем-то — это богодухновенно, а как стал на следующей странице писать про устройство мира или животных, то сразу стало небогодухновенно и «по-человечески»? Как такое может быть? Да ведь и об аскетике отцы рассуждали тоже исходя из тогдашних понятий, а теперь наука о человеке и психология ушли очень далеко… И о Боге отцы тоже писали исходя из философской логики: каким Бог может быть, каким не может и почему… Не понимаю, что в этом богооткровенного? Если мы говорим, что Бог не обязан подчиняться научной логике, то почему Он должен подчиняться законам человеческой философии? А если Бога можно описать философией, тогда почему нельзя — научной логикой?

— Хм, интересный вопрос! Но вообще-то я думаю, что законам философии Он тоже не подчиняется. Если Он выше мира, то выше и нашей философии.

— Тогда к чему все эти споры о догматах? — Дарья пожала плечами. — Я как-то попыталась, еще когда до свадьбы жила в Источнике, прочесть книжку о догматике — про вселенские соборы, про учение святых отцов, которые с ересями боролись… Знаешь, я ничего не поняла! Какая-то сплошная философская заумь. Энергии, сущности, воли, воля физическая, воля гномическая… ужас! По-моему, чтобы это понять, надо иметь особо извитые мозги. Я из всего этого хорошо поняла, наверное, только об иконопочитании, и всё… остальное и в памяти не удержалось. А при этом оказывается, что если ты чего не понял и не за тем учением последовал, то впал в ересь и пойдешь в ад… По-моему, ад — это как раз вот такое богословие! — раздраженно заключила она. — Как вообще можно думать, что спасение зависит от «правильной веры», если, чтобы понять эту веру, надо, получается, быть доктором философских наук?! Допустим, нам повезло, что мы в православии изначально оказались, ну, а если человек родился… где-нибудь в Италии, воспитан католиками, чем он будет виноват, если та вера ему кажется понятней православной?

— Ну, это мы возвращаемся к вопросу, что будет с людьми, которые не имели возможности узнать о православной вере. Думаю, Бог будет судить всех праведно и больше по делам, чем по каким-то философским конструктам… Тем более, что даже и сами православные — неизвестно, что там у каждого в голове: спроси вот наших прихожан в храме, что они знают о волях и энергиях… сомневаюсь, что они скажут что-нибудь сильно умное! — Василий хмыкнул. — Да и я сам тоже не скажу, если честно. Но ведь в Евангелии, где описан последний суд, Христос хвалит праведников за то, что они ближним помогали, а грешников осуждает за немилосердие… а о догматах или чем-то таком там ни слова нет!

— Тогда зачем вообще нужна была вся эта борьба да догматы?

— Может быть, догматы это… как бы такой костяк Церкви, который надо было сохранить, чтобы она просуществовала долго? А то, представь, если бы все стали верить кто как хочет и знает, так всё бы распалось на совсем мелкие секты! А так, конечно, тоже распалось на разные конфессии, но все же не так фатально, можно даже воссоединиться со временем. Вон, эфиопы как долго не общались с православными, а ведь вернулись же!

— Возможно, ты и прав, — согласилась Дарья, подумав.

Но позже, когда они уже позавтракали и неспешно направились к Сионским воротам старого города, любуясь мощными стенами и башнями, жена грустно проговорила:

— И все-таки в наше время большинству верующих уже совсем непонятно, за что святые отцы боролись… Максиму Исповеднику язык отрезали и руку отрубили… а я вот не уверена, что стала бы терпеть гонения ради того, чтобы отстоять учение о каких-то там волях, в которых я, тем более, и не понимаю ничего… То есть, наверное, если б я и правда верила, что от этого спасения души зависит, я бы боролась… но что-то у меня сомнения на этот счет! Кстати, Лизи говорит, что у них в Галате священник на праздники всегда произносит проповеди о догматике, объясняет, почему важно то или это учение… Правда, Лизи ворчит, что все это «занудство и умствования», — Дарья улыбнулась, — но он хотя бы объясняет что-то! А наш отец Павел почти никогда ничего такого не говорит, все больше Евангелие толкует…

— А тебе хочется, чтоб он умствовал о догматах?

— Не знаю… Я просто подумала, что, может быть, это было бы понятнее, чем в той книжке… Хотя, с другой стороны, если я это пойму, то что изменится?

— А что изменится, если ты узнаешь, была ли Тайная вечеря в четверг или в среду? — с улыбкой спросил Василий.

Дарья взглянула на него чуть растерянно и рассмеялась:

— Уел! Но, знаешь… все-таки день вечери это нечто реально бывшее, а рассуждения о волях во Христе… это какие-то философские построения, и всё. По крайней мере, мне так показалось. Проверить, так ли это, невозможно, доказать — тоже. Да мы о своей-то воле едва можем понять, как она действует, а тут — Бог! Не представляю, как можно о Нем рассуждать с такой легкостью — мол, в Нем одно так, другое этак…

— На самом деле я тоже слабо представляю себе это, но ведь мы с тобой и не святые. А их, наверное, Бог просветил, как надо употребить все эти… философские построения. По крайней мере, так считается. Стóит ли нам считать иначе? Ведь на собственные построения такого уровня мы все равно не способны.

Дарья вздохнула и ничего не ответила. Впрочем, недовольной она при этом не выглядела и больше за всю поездку не заговаривала на подобные темы.

— Ну что, вам понравился Иерусалим? — с улыбкой спросил детей Василий за ужином накануне дня отлета, когда они сидели в дорогом ресторане на террасе с великолепным видом на старый город.

— Да!! — хором ответили они.

— А тебе? — он посмотрел на жену.

— Конечно, понравился, ты еще спрашиваешь!

— Да, потрясающий город! Я подумал, нам действительно надо почаще куда-нибудь выбираться… У тебя, кстати, есть идеи для следующих путешествий?

— Не знаю, — слегка растерялась Дарья, — я пока не думала… Киннамы меня в Афины приглашали…

— О, да, там много интересного должно быть! Давно мечтаю увидеть Парфенон!

— Что такое Парфенон? — спросила Дора.

— Это главный храм в городе Афины, очень древний, гораздо древнее всех храмов Константинополя, — ответила Дарья. — И очень красивый.

— Но туда, наверное, лучше ехать осенью или в середине весны, — заметил Василий, — а то жарко слишком…

— Да, наверное… А еще, знаешь, Феодор меня заинтересовал готическими соборами. Может, в Европу поехать куда-нибудь, в Париж, например?

— Тоже интересно! Туда, наверное, и летом можно.

— Да, но… мне этим летом все-таки надо с аспирантурой уже что-то решить, наверное, придется плотно этим заниматься… Хотя, если я подам документы к августу, то потом уже можно можно и в Париж, — улыбнулась Дарья. — Или в сентябре…

— Ну, ты тогда спланируй поездку, а я уж подтянусь.

— Хорошо… Да, если ехать, то действительно в августе или в сентябре, а то потом у меня срок уже будет такой, что неудобно станет, да и учеба же начнется! Если меня примут, конечно.

— Конечно, примут! А я вот все думаю, как ты теперь будешь справляться с ребенком и с аспирантурой? Все-таки тяжеловато, наверное…

— Ну, справлюсь как-нибудь! Аспирантура заочная, да там и срок большой, можно четыре года диссер писать, уж за это время я всяко что-нибудь накарябаю! — засмеялась Дарья.

— Ладно, тогда выпьем за твои будущие научные подвиги!

Они чокнулись и выпили: он — вина, она — гранатового сока, но цвет у обоих напитков был одинаковый.

В темном небе уже сияла луна, собор Воскресения и Храмовую гору оживляла золотистая подсветка, снизу доносилась какая-то восточная музыка, теплый ласковый ветерок шевелил волосы Дарьи…

— Ты очень красивая, — сказал Василий.

Она улыбнулась.

— Быть красивой приятно, но это привлекает лишнее внимание.

— Разве ты хотела бы быть не такой красивой?

— Ну, раз Бог мне дал красоту, зачем мне хотеть быть другой? Я хотела бы быть собой. Но внешнее ведь от нас почти не зависит. А вот внутреннее… Мне в последнее время кажется… что я еще себя не… не совсем нашла.

— Найдешь! Вот начнешь диссертацию писать, познакомишься с учеными людьми, займешь свое место в науке… Все будет замечательно!

— Думаешь?

— Уверен!

Она посмотрела на него серьезно и глубоко.

— Спасибо, Василь!

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия