29 мая 2015 г.

Восточный экспресс: Игры в священное (2)



При входе в собор стояла табличка с просьбой соблюдать тишину, но, оказываясь внутри, под столетними сводами, люди и сами невольно умеряли голос. После уличного сияния солнца храм в первые секунды казался погруженным в полумрак. Однако темновато было лишь в нартексе — впрочем, все мозаики были подсвечены, — а в самом храме было достаточно светло, хотя не как в константинопольской Святой Софии. Нижнюю часть стен традиционно облекал пестрый мрамор, но выше, до сводов и куполов все сияло золотом и яркими красками мозаик: это был один из самых богато отделанных храмов Империи, да и всего мира.

По обеим сторонам от главного входа из нартекса в неф висели в нишах большие старинные иконы: справа — Скорбящей Богоматери, слева — святой Марии Египетской. Над дверями — большая мозаика с Распятием. Своды нартекса украшали растительный орнамент и кресты, а верхнюю часть стен занимали евангельские сцены: суд у Пилата, совлечения риз с Христа и издевательств воинов над Ним, бегство учеников, плачущие женщины…  Сюжеты отделялись друг от друга пилястрами. То Василий, то Дарья показывали детям мозаики с узнаваемыми сценами, и к моменту входа в сам храм Макс с Дорой посерьезнели и притихли.

Следующим местом посещения для паломников была Голгофа. В соборе было два внутренних храма — Голгофы при входе и Святого Гроба в Ротонде Воскресения. В первый, к вершине Голгофы, вела крутая и узкая каменная лестница. Великолепие внутренней отделки Голгофского храма не поддавалось описанию, однако Василию невольно подумалось, что если бы скалу оставили в первоначальном виде, с большим деревянным крестом на вершине, это производило бы впечатление куда сильнее… Но христиане веками тратили немыслимые средства на украшение своих святынь, и теперь отверстие, где стоял когда-то Крест Христов, украшала кайма из сплава золота и платины, а запрестольное Распятие, в котором была заключена часть Креста, было отлито из чистого золота и сверкало бриллиантами, рубинами, изумрудами…

Дарья опустилась на колени чуть левее небольшого мраморного престола, устроенного над местом распятия, и надолго застыла, склонив голову. Паломники между тем подходили один за другим, преклоняли колени и залезали под алтарь, чтобы через отверстие коснуться скалы Голгофы. Если кто-то слишком долго оставался там, дежурный священник тихонько просил их не задерживать других желающих почтить святыню. Впрочем, можно было сколько угодно стоять в стороне и молиться, места вокруг было достаточно. Василий помолился, в то же время посматривая за детьми, которые к долгому стоянию на одном месте были пока неспособны. Он молился за семью, за будущего сына, за родственников и друзей, за упокой души отца. Почему-то вспомнилась принцесса, и он помолился за нее тоже. Они здоровались, когда порой пересекались во Дворце во время празднеств Золотого Ипподрома, но больше не общались так близко, как в те странные дни в 2010 году, когда ее высочество даже напросилась на день рождения к его младшей сестре — каприз пятнадцатилетней девочки, цель которого Василий до конца себе так и не уяснил. Впрочем, с тех пор принцесса, конечно, повзрослела, стала замужней женщиной, училась на химика… Какие всё же люди разные! Вот ему в школе химия никогда не нравилась… Осознав, что он думает о чем-то неподходящем для этого места, Василий тряхнул головой и перекрестился. Тут Дарья как раз поднялась с колен и повернулась к нему. В ее глазах блестели слезы, и он мысленно пожурил себя за то, что куда меньше жены проникся святостью этого места.

Затем они не спеша рассмотрели святыни, хранившиеся в смежном приделе: здесь под стеклом лежали терновый венец Спасителя, один из гвоздей распятия, и копье, которым пронзили мертвого Христа. Святыни, после завоевания Святой Земли арабами переправленные в столицу Империи, а затем похищенные крестоносцами, были возвращены в Константинополь пять лет назад вместе с другими сокровищами. Сначала их выставили в Святой Софии для поклонения, а через полгода поделили между столицей и Иерусалимом, чтобы и Святой город не обидеть, и Око вселенной не оставить без святынь, много столетий там пребывавших. Конечно, их историчность была крайне сомнительна для специалистов, но рвения паломников это ничуть не остужало: кто верил, что это «те самые» вещи, кто почитал их как образы тех вещей, и все были довольны.

Спустившись, Феотоки немного посидели на скамье у стены храма и пошли в часовню Адама — пещерку, вырубленную в голгофской скале. Предания гласили, что на этом месте был похоронен первый человек, и кровь Христа, упав на Голгофу, заставила скалу треснуть и достигла до останков Адама, омыв его грех… С точки зрения высокого богословия легенда, пожалуй, несколько странная, но для народного благочестия вполне годная. В часовне не было никакой отделки: голая желтоватая скала, крошечный мраморный престол и икона Распятия, а под ней в углублении скалы за стеклом можно было созерцать трещину, по которой якобы и текла святая кровь. На самом деле строителям первого храма все это было неведомо и пещера появилась тут лишь в седьмом веке. Детям в часовне не понравилось.

— А где Адам? — спросил Максим, недовольно оглядевшись.

— Думаю, он тут никогда не лежал, — улыбнулся Василий. — Просто устроители пещеры хотели показать, что Христос освободил Адама и всех людей от греха.

— Это чтоб люди не делали плохого? — уточнила дочь.

— Ну да.

— А почему тогда люди все равно делают плохое? — Феодора с недоумением разглядывала голые стены.

— Потому что хотят жить по-своему, а не так, как учил Христос, — ответила Дарья. — Пойдемте, снаружи поговорим, а то другие люди ждут…

Понятия о «плохом» у детей значительно расширились с момента поступления в детский сад, где им пришлось столкнуться с разными сверстниками и ситуациями. Впрочем, как все дети, Макс на Божию помощь не уповал, а стремился установить справедливость самостоятельно: дрался с задирами, если они дразнили сестру или более робких детей в группе. Это была справедливость, скорее, пиратская, в духе любимого детьми капитана Аксуха, точнее, его мультяшной ипостаси, в которой он нападал на корабли жестоких богатеев и отдавал награбленное беднякам и прочим страждущим от произвола хозяев и властей — этакий морской Робин Гуд византийского извода. Исторический пират, конечно, не всегда отличался подобным благородством… Василий порой задумывался о том, что большинство сказок и мультфильмов, на которых воспитывались дети, основаны вовсе не на христианских сюжетах — да и странно было бы впаривать человеку с детства идеологию непротивления злу и подставления щек обидчикам в надежде на отмщение от Бога: этак воспитаешь слабака не от мира сего, а не нормального ребенка! Но ведь и жития святых в этом смысле чтение неподходящее: их герои похвалялись за то, что с детства были готовы строго поститься, часами молиться, отказывались от детских игр и развлечений… Только вот Феотоки совершенно не хотел бы такого благочестивого детства для собственных отпрысков! Впрочем, он был уверен, что исторические святые в детстве вели себя, скорее всего, как обычные дети, поэтому тем паче не стоило пичкать детей агиографическими сказками. Да и все равно они еще, по меньшей мере, несколько лет не будут готовы воспринимать серьезные истины христианской морали. Поэтому Макс колотил задир во имя восстановления справедливости, а Дора обожала «Сказку странствий» о приключениях хитроумного Одиссея. А уж насколько дети захотят подвизаться о благочестии в будущем — это, в конце концов, их личное дело. Пока довольно и того, что образ Христа из «Детской Библии» им нравился: Христос, изгоняющий из храма торговцев, исцеляющий больных и ободряющий бедных и нищих, был для них героем вроде капитана Аксуха, только в другой ситуации — что ж, и это хорошо!

Кажется, часовня Адама произвела мрачное впечатление на Дарью, которая внезапно пришла в раздражение.

— Одни говорили, что Адам погребен на месте Голгофы, другие — что в Дамаске, — пробурчала она, — а что делать со всеми этими легендами теперь, когда ученые говорят, что первые люди вышли из Африки и было их вовсе не двое? Кем тогда вообще был Адам? Тем, кого сейчас называют «человек разумный»? Тогда что должен был представлять из себя акт его сотворения? А если считать, что вся эта эволюция, которую ученые реконструируют, вообще про кого-то другого, то как мы связаны с Адамом? Ведь у нас гены родственные с теми первыми людьми из Африки… А если все-таки Адам это «человек разумный», то в чем именно его грех состоял и где был тот райский сад?

— О-о, сколько вопросов! — тихо рассмеялся Василий.

Они подошли к Жертвеннику Авраама — сложенному рядом с храмом Голгофы сооружению из камней — в память того, что несостоявшееся жертвоприношение Авраамом своего сына стало прообразом жертвы Христа.

— Нет, ну правда, — Дарья пытливо посмотрела на мужа, — я в Дамаске пообщалась с учеными, доклады послушала, и теперь вот чем больше думаю, тем больше мне кажется странно… Как, то есть, совместить всю эту библейскую историю человечества с научной? Если человек был каким-то образом сотворен… ну, пусть даже так, что в «прах земной» в виде человекоподобной обезьяны в момент появления у нее разума — хотя можно ли сказать, что это был «момент», вот еще вопрос! — вдунули бессмертную душу, то где вообще все это произошло, в чем состоял грех Адама? — она пожала плечами. — Непонятно! А если Адам и Ева это просто образ человечества, а не конкретные люди, и всю эту историю надо считать символическим выражением какой-то неизвестной нам реальности, то тоже понятней не становится…

— Ну, что же делать! Мы ведь и не можем знать всего. По-моему, надо исходить из того, что живущий ныне человек неидеален, а значит, в каком-то виде грехопадение как переход из идеального состояние в неидеальное имело место. А как именно это произошло, мы не знаем. Может, тот идеальный мир существовал как-то иначе, как бы в другом измерении, а когда люди пали, появился этот мир, со своим устройством…

— И что же тогда общего между тем миром и этим? — скептически проговорила Дарья. — Если там все было другое, другой способ существования, другие законы природы, то как мы вообще связаны с теми идеальными людьми, если между нами и ими нет по сути ничего общего? Генетически мы с обезьянолюдьми связаны, вроде по ДНК уже вычисляют степени родства и все прочее — то есть, получается, телесной связи с идеальным миром у нас нет. Тогда как мы с ним связаны? Бессмертной душой? Говорят, было такое учение, что при грехопадении бессмертные умы ниспали в земные тела, этим бы еще можно было объяснить… Но Церковь это учение осудила. Тогда вообще непонятно…

— Так вроде же святой Григорий Богослов говорил, что «кожаные ризы», в которые Бог одел Адама с Евой после грехопадения, это наша нынешняя плоть, смертная и страстная. Получается, раньше она была какой-то другой.

— Ну да, а когда человек пал, Бог изменил его тело и поселил среди питекантропов? — Дарья хмыкнула. — А может… все наоборот? Может, человек изначала создан неидеальным и должен постепенно двигаться к идеалу? Ведь если смотреть не на войны, маньяков или что-то подобное, а на идеал как таковой, то у современных людей жизненный идеал более привлекательный, чем у древних. В средние века, например, выколоть глаза или отрубить руки вместо смертной казни считалось милосердием, а теперь такие наказания кажутся дикостью… Или сравнить отношение к женщине, к детям, к рабству, к условиям труда… Да многое изменилось за века! Может, Христос приходил именно показать, как должен себя вести человек, внести эту самую «закваску», которая постепенно облагородит человечество… а не искупать грех какого-то непонятного Адама?

Они разговаривали тихо, но проходившая мимо паломница в белом платочке и длинной темной юбке покосилась на них очень неодобрительно.

— Зачем тогда было распятие? — возразил Василий.

— А зачем оно для искупление греха? Как вообще пролитие крови должно искупать грехи? Пусть даже и крови Бога? И как вообще это происходит… метафизически? Я никогда не могла этого понять, если честно… Ну, вот сказано у апостола, что «без кровопролития не бывает прощения», потому что, мол, евреи приносили жертвы за грехи… Так это получается, Христос распялся просто потому, что у евреев было принято приносить кровавые жертвы? А если б они приносили какие-нибудь благовония в жертву или плоды, то и распинаться было бы не надо?..

Дарья вдруг умолкла и прижала руки к разрумянившимся щекам.

— Я что-то разгорячилась, — улыбнулась она, — Наверное, не стоит обсуждать все это здесь…

— Да уж, пожалуй. А то так можно и до темноты проспорить!

— Ой, да, время-то идет, а тут столько всего! Пойдем, поговорить о богословии можно и потом как-нибудь…

Дети между тем, устав от их умных разговоров, уже убежали к Камню помазания. Родители отправились вслед за ними. Василий задумался. Вопросы Дарьи были провокационными, как сейчас говорят, и заставляли взглянуть на многое с совсем другой стороны. Взять те же кровавые жертвы — они ведь, кажется, не во всех религиях есть… Тут он вспомнил, что в истории Каина и Авеля Бог принял жертву Авеля «от первородных стада», а жертву Каина «от плодов земли» не принял. То есть, получается, Ему приятней был именно кровавая жертва, а не бескровная? Все-таки да, странно выходит…

Над Камнем помазания, окруженным чем-то вроде саркофага из красного мрамора с причудливым узором, висело восемь лампад, по бокам стояли высокие подсвечники. Мозаика на стене рядом изображала Иосифа Аримафейского и Никодима, совершающих помазание тела умершего Христа миром перед положением во гроб. По верху изображения, как и на других мозаиках, шел соответствующий евангельский текст.


У камня стояла туристическая группа и пришлось немного подождать, пока экскурсовод закончит рассказ и люди помолятся перед святыней.

— Эта тот самый камень, где лежал Христос?! — воскликнул Макс.

— Вряд ли тот самый, — улыбнулся Василий. — Но похожий на него.

— Но если он не тот самый, — проговорил сын несколько разочарованно, — тогда… зачем его целуют?

Василий с Дарьей переглянулись.

— Его почитают как символ, — сказала Дарья.

— А что такое символ? — спросил Максим.

— Символ это… — Дарья на миг задумалась. — Ну, вот смотри: у тебя есть игрушечный капитан Аксух, но ты с ним играешь как с настоящим, хотя он ведь не тот самый и ты это знаешь, правда? Игрушка — символ настоящего пирата.

«Здóрово объяснила!» — восхитился Василий.

— Значит, когда мы целуем камень или еще что-то… это как игра, да? — задумчиво проговорил сын.

— В каком-то смысле — да. Но это не значит, что к этому надо относиться несерьезно. Ведь и вы к своим играм относитесь как к настоящей истории. Только там вы играете друг с другом, а здесь… Бог играет со всеми нами.

— Бог тоже любит играть? — заинтересовалась Дора.

— Конечно, — кивнула Дарья и вдруг стала очень задумчивой.

Добравшись, наконец, до Ротонды с храмом Святого Гроба, они снова оценили преимущество путешествий с детьми: очередь пропустила их вперед, и Феотоки оказались в сердце Иерусалима.

Мрамор и золото мозаик, приглушенный свет, небольшой литургический престол из части камня, который ангел отвалил от Христова гроба, отчего все помещение называлось приделом Ангела, неугасимые лампады над ним — и, наконец, вход в маленькое узкое помещение гробницы с каменным ложем, где некогда лежало тело Спасителя. Путеводитель бодро сообщал, что, судя по археологическим изысканиям, это место в самом деле может быть Гробом Господним. Но для миллионов христиан в мире ученые изыскания не имели никакого значения: место было сакральным веками и, конечно, останется таковым навсегда.

«Какая, в сущности, разница, то самое это место или оно находилось на десять метров левее или правее? — размышлял Василий. — Главное ведь не место, а событие!»

Священное ложе было полностью закрыто толстенным стеклом, которое в прошлом веке сменило мраморную плиту, положенную здесь вскоре после строительства нового храма: святыню пришлось защитить от рвения «боголюбцев», которые норовили любой ценой унести с собой частичку ложа — отломить, отбить, откусить…

«Ну, вот зачем они это делали? — подумал Василий. — Как будто на этой пылинке от Святого Гроба можно прямо в рай въехать! Все-таки у многих людей магическое сознание, а вовсе не христианское… И это ведь даже до сих пор! Печально…»

Вокруг ложа по карнизу стояли вазы с живыми цветами, а над ним висели восемь лампад, которые ежегодно в Великую Субботу возжигал патриарх по особому обряду Святого Света, после чего они горели весь год до следующего кануна Пасхи.

Помолившись, поклонившись и поцеловав Святой Гроб, Феотоки вышли из пещеры — задерживаться надолго было нельзя: снаружи ожидали другие паломники.

— А в России многие думают, будто тот огонь, которым зажигают лампады над Гробом, ежегодно с небес сходит чудесным образом, по молитве патриарха, — шепотом сказала Дарья, — и даже якобы не жжется в первое время после появления… Интересно, откуда они это взяли?

— Какие-нибудь средневековые легенды, — пожал плечами Василий. — У нас о таком вроде никто не говорит… ну, по крайней мере сейчас. Не знаю уж, какие байки раньше могли рассказывать паломникам…

Когда они снова оказались, в Ротонде, Дарья задумчиво проговорила:

— Вот мы там стояли у Гроба, и кажется — вроде бы всё здесь, некуда больше идти, а в то же время… не совсем верится, что все случилось именно здесь…

— Да, — Василий испытывал похожие чувства. — Может быть, потому, что мы воспринимаем это внешне, а внутри у нас… воскресение еще не произошло.

— Наверное… А как ты думаешь, оно вообще может произойти? — грустно спросила Дарья. — При нашем, то есть, образе жизни.

— Почему же нет? Главное все-таки направление движения… Ну, или как там в Евангелии: неважно, тяжела или легка была твоя работа в винограднике, главное, что ты там поработал хотя бы час!

— Только на это и остается надеяться, — пробормотала Дарья.

Потом они обошли и другие места, связанные с воспоминаниями о Воскресении: часовни Марии Магдалины, праведного Никодима, явления воскресшего Христа Богоматери… В Ротонде было множество приделов в честь разных святых и священных событий. Но дети уже начинали уставать и баловаться, хотя время от времени Феотоки и присаживались отдыхать. Наконец, пройдя по верхним галереям Ротонды, они покинули храм, решив, что остальное рассмотрят в день накануне отъезда — это будет воскресенье, и они собирались придти сюда на службу и причаститься. Солнце садилось, и на храмовый двор уже пала тень. Заглянув в большую церковную лавку в здании рядом с церковью, они купили икону Воскресения и альбом с репродукциями храмовых мозаик и отправились ужинать.

Разговаривали мало — переваривали впечатления. «Уже ради одного этого храма, конечно, стоило сюда приехать! — думал Василий. — Дарья права: надо стараться путешествовать побольше. У нас в стране так много интересных мест, святых и несвятых… Надо дома попробовать составить план дальнейших поездок… Ну, хотя бы просто список мест, куда ехать в обозримом будущем».

Вечером, когда они, уложив детей, готовились ко сну и Василий уже забрался под одеяло, а Дарья, сидя на краю постели, заплетала волосы в простую косу, он сказал:

— Ты хорошо объяснила Максу про символы! А я вспомнил, что когда-то читал такую книгу «Человек играющий». Не помню уже, кто ее написал, какой-то европейский культуролог… Да и зачем я взялся ее читать, тоже не помню. Под конец она мне стала казаться скучноватой… Так вот, там тоже говорилось о религиозных ритуалах как об одном из видов игры — со своими правилами и так далее. Ты не читала эту книгу?

— Нет, не читала… Но ведь между ритуалами и игрой правда много похожего. Определенные правила, особое место совершения, особенная одежда у священников… А знаешь, в России и простые верующие раньше ходили в храм на службу в специальных одеждах. Да и сейчас некоторые все еще ходят. К нам в монастырь ходили две семьи таких: мужчины всегда в косоворотках и сапогах, женщины — в сарафанах и особых платках, и дети тоже, даже совсем маленькие. Смотрится занятно, но, с другой стороны, есть в этом и какая-то красота… Наверное, по-своему это логично — ну, как в театр в вечерних платьях принято ходить… Хотя у первых христиан наверняка одежда священников и остальных верующих не сильно отличалась. Ведь только со временем появились все эти роскошные облачения и прочее…

— У первых христиан и храмов таких не было. Все традиции со временем развиваются и усложняются… Не думаю, что это так уж плохо. Тем более, что у современных людей культурные запросы выше, чем у древних. Вряд ли все будут рады вместо храма молиться в пещере или в частном доме, безо всякой богослужебной эстетики!

— Да, но эстетика разная бывает. Например, у католиков облачения священников сейчас проще, чем у православных… и отделка храмов другая.

— А разве тебе не нравится наша? — удивился Василий.

— Почему, очень нравится! Я просто хотела сказать, что не всегда простота означает отсутствие красоты. Это просто другая красота.

— Ну, это да… А ты не думаешь, что дети могут как-то по-своему понять то, что ты им сказала про Бога? Что Он с нами играет. Мне кажется, это не совсем удачное сравнение.

— Почему? Думаешь, Бог так уж зубодробильно серьезен? — Дарья рассмеялась. — По-моему, Он даже в Библии иногда иронизирует…

— И где это?

— Например, когда говорит после падения Адама с Евой: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло», — разве это не ирония?

— Хм… А пожалуй, — улыбнулся Василий. — Как-то не думал об этом раньше.

— Мне это тоже только недавно в голову пришло… А дети и так всё понимают «по-своему», не важно, говорим ли мы им серьезные вещи или нет. По-моему, образ игры им должен быль понятнее… Тем более, что для них игра это что-то хорошее и в общем серьезное, они ею живут. Кстати, у нас в Дамаске был как-то разговор о религиях: оказывается, индуисты, например, считают весь этот мир божественной игрой. Мне это показалось интересным… Тебе никогда приходила мысль, что Бог загадывает нам какие-то ребусы, шарады? Ведь мы далеко не всегда понимаем смысл происходящего с нами или с другими!

— Ну, не знаю, лично я не замечаю в своей жизни особых шарад, — улыбнулся Василий. — Все довольно прозрачно… Конечно, когда отец погиб, это был удар, но… что же делать, несчастный случай! Отец Павел говорит, что, может быть, Бог так уберег отца от чего-нибудь… Хотя я, конечно, не представляю, от чего. С другой стороны, вся наша семья тогда стала серьезней относиться к вере, сестра даже вот в монастырь ушла…

— И что? Ты думаешь, Бог мог так вот упромыслить? В смысле — отобрать у вас отца, чтобы вы в церковь чаще стали ходить? Жестокий способ вразумления!

Василий пожал плечами:

— Я же не говорю, что это именно так. Это Евстолия однажды так сказала… а я не знаю. С другой стороны, люди в самом деле часто понимают, что надо менять свою жизнь, только если их по голове хорошенько стукнуть. Но не Бог же в этом виноват!

Дарья промолчала. Перекинула на спину косу и улеглась.

— Думаю, — добавил Василий, — что Бог не бедствия «упромысливает», а то, как их обернуть к нашей пользе…

— Ну да, конечно! — фыркнула Дарья. — Бедствия дьявол упромысливает, а Бог только все оборачивает и оборачивает… Только почему-то в каноне об упокоении усопших на родительскую субботу, я помню, сказано, что Бог для каждого уставил образ и способ кончины. Значит, если человек погиб во цвете лет, то это Бог подстроил, так получается?

Василий, повернув голову, с удивлением поглядел на жену. Он не замечал, чтобы раньше она говорила таким ироничным тоном о божественных предметах. Подобные рассуждения можно было услышать разве что от Елизаветы… Дарья глядела в потолок с таким видом, будто там было нарисовано что-то интересное.

— Не знаю, — медленно сказал Василий, — и мне кажется… что мы таких вещей знать не можем. Как, то есть, все это доподлинно происходит. Но мы же верим, что Бог промышляет обо всем, значит, Он сплетает вместе все причины событий — и естественные, и сверхъестественные, чтобы как-то в конечном итоге привести всех и всё к определенной цели…

— К спасению?

— Да, а к чему ж еще?

— Не знаю, к чему… Не все же спасаются, если по церковному учению. И, кстати, непонятно, как может, например, спастись человек, если он умер, так и не узнав о Христе… или вообще стал жертвой аборта. Тебе никогда не казалось, что все эти рассуждения о промысле, о свободе воли, о том, что человек сам ответственен за свою вечную участь — все это какие-то идеальные рассуждения об идеальном мире? О таком мире, где у каждого человека есть возможность познать истинную веру и жить по ней, а потому, конечно, если он ее отверг, то сам и виноват… Но мы не в таком мире живем! Тысячи людей живут и умирают, не имея никакой возможности узнать о Христе, тем более в православном варианте…

— Ну, так их Бог и судить будет не так, как тех, кто имел эту возможность, что тут странного? — удивился Василий. — У апостола же сказано, что у язычники, не имеющие закона, если делают добро, то «сами себе закон». Так почему Бог не может их спасти, если они жили праведно, пусть и не зная истинной веры?

— Ну да, а в Евангелии сказано, что «неверующий будет осужден», — пробурчала Дарья. — Как одно с другим сочетается, непонятно…

— Так в Евангелии это вроде бы сказано про тех, кто слышал проповедь апостолов, а не про тех, кто не слышал.

— Ну, может и так, — согласилась Дарья уже спокойным тоном. — Но все равно в мире много непонятного.

— Конечно, много! — засмеялся Василий. — Мы же не всеведущи, чтобы понимать все, что происходит вокруг! Мы даже в окружающем мире не всё понимаем, несмотря на развитие наук, что же о божественном промысле говорить…

Дарья положила руки себе на живот и, помолчав, вдруг спросила:

— Как ты думаешь, родится мальчик или девочка? Ты бы кого хотел?

— Ну… мальчика, наверное. А ты?

— И я, — тихо ответила она.

— Тогда, думаю, так и будет! — он обнял жену и притянул к себе. — Ты не устала сегодня?

— Нет, совсем нет. Да ведь мы часто отдыхаем, дети же устают быстрей меня… Ты заметил, какой здесь приятный воздух? Я почему-то думала, что будет жарче.

— Я тоже. Но может, тут всегда так? А может, нам повезло… В любом случае слава Богу! Ну что, спокойной ночи? — Василий приподнялся на локте, чтобы поцеловать жену и вдруг увидел в ее глазах слезы. — Что случилось?!

— Нет-нет, ничего, — она качнула головой. — Просто эти нервы, понимаешь, глаза на мокром месте…

— Наверное, ты все же переутомилась, — он поцеловал ее. — Отдыхай, завтра ведь на гору лезть придется!

— Все хорошо, залезем, — улыбнулась она. — Спокойной ночи!


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия