26 мая 2015 г.

Восточный экспресс: Игры в священное (1)



Самолет, видимо, взлетел в сторону Европы, потому что теперь, судя по ощущениям, описывал дугу над Городом, чтобы развернуться и направиться к Иерусалиму. Максим, неотрывно глядевший в окошко, вдруг восторженно завопил:

— Папа, там виден ипподром! Ведь это ипподром?!

— Макс, не кричи так, — сказала Дарья. — Нам с папой отсюда не видно.

— Ипподром, ипподром! — подал голос мужчина, сидевший у окна в следующем ряду. — Хорошо видно!

— А я тоже хочу посмотреть! — заныла Феодора. — Почему Макс у окошка, а я здесь?

— На обратном пути ты будешь у окошка, — успокоила ее Дарья. — Мы же договорились!

Василий улыбался. Увлечение и восхищение сына всем, что касалось ипподрома, были такими трогательными! «Интересно, — подумал Феотоки, — это просто детские впечатления, связанные с моими успехами, или Максим мог бы, когда вырастет, пойти по моим стопам? Когда я был совсем маленьким, тоже мечтал стать водителем, как отец, а потом-то все изменилось…»

Он влюбился в ипподром с первого взгляда. Не в тот ипподром, который любили все — широкую арену со спиной, украшенной памятниками, от чьей древности у туристов кружилась голова, десятки рядов скамей, императорскую Кафизму и портик с колоннами, окаймлявший верх мощного эллипса, — а в его изнаночную сторону, где пахло лошадиным потом и навозом, возницы грубовато перешучивались, ласкали коней, словно любимых женщин, и зашивали в уздечки тайные талисманы на удачу. Билеты на Золотой Ипподром и другие праздничные бега всегда были дороги, и семейство Феотоки побывало на них лишь однажды, но маленький Василь следил за представлениями по телевизору или, чаще всего, устраиваясь возле одного из уличных экранов под стенами древнего цирка. Как почти всех мальчишек, его завораживали гонки колесниц по многовековой арене, четверки прекрасных коней, несущиеся к вожделенной финишной черте, возницы в ярких костюмах цветов четырех партий, и у него замирало сердце от древнего приветствия, которым ипподром встречал победителя: «Прекрасно прибыл, несравненный возница!» Но если у большинства сверстников мечты однажды услышать такие крики в свой адрес оставались лишь грезами, чем-то вроде красивой сказки, соседствовавшей с мыслями об иных жизненных путях, то Василий страстно желал приблизиться к этой мечте и действительно однажды взойти на колесницу, надеть красивый шлем и понестись навстречу победе…

Ему было десять лет, когда он сумел пробраться в стойла Большого ипподрома, где упряжки и возницы ожидали выхода на арену, сразу после бегов, и вызвался помочь почистить взмыленных коней. С тех пор он забегал туда после школы при каждой удобной возможности, помогал возницам, слушал их разговоры о скачках и бегах, об уходе за лошадьми, но почему-то никогда не слышал почти ничего о самом интересном — о том, как добиться победы, какие существуют для этого особые приемы и тайные знания. Однажды он спросил возницу красных, почему они об этом никогда не говорят между собой. Тот расхохотался:

— Да кто ж такие дела обсуждает открыто, да еще с соперниками?! Глупая ты голова! — он потрепал мальчика по вихрастой макушке. — Основы все знают, их что и обсуждать, а особые приемы и тайны у каждого возницы свои, он с ними ни с кем не делится, даже с друзьями! Разве вот ученику расскажет.

— А как стать учеником возницы? — с горящими глазами спросил Василий.

Спустя месяц он уже вовсю учился ездить верхом, вместо игр с друзьями пропадая часами на малом ипподроме в районе Святого Маманта на европейском берегу Босфора. Правда, от отца увлечение пришлось скрывать почти три года, и только когда Василий выиграл приз в соревновании юных жокеев, Феотоки-старший скрепя сердце позволил сыну продолжать тренировки, но при этом строго следил за его школьными оценками. Приходилось усердно учиться, поэтому Василий не мог уделять достаточно времени ипподрому ни в школе, ни позже в институте — родители непременно хотели, чтобы сын получил высшее образование. Отец погиб, когда Василий учился на четвертом курсе, и на его руках осталась семья: мать, неожиданно оказавшаяся беременной третьим ребенком, и болезненная сестра. Молодому человеку пришлось еще до окончания института использовать полученные по веб-дизайну знания, чтобы зарабатывать на жизнь себе и родным. Впрочем, Евстолия уже спустя год поступила в монастырь, но мать, на чьем здоровье гибель мужа отразилась не лучшим образом, сидела дома с новорожденной Фросей, и Василию приходилось много работать. На ипподром времени в те годы почти не оставалось. Только в 2007 году он смог получить свидетельство профессионального жокея. Через год он уже выигрывал первые призы на скачках, а в 2009-м, наконец, осуществил давнюю мечту — стал готовиться к участию в Золотом Ипподроме. Первая попытка выиграть всемирно знаменитые бега оказалась неудачной, зато в это время он познакомился с Дарьей, а Великий приз оказался в его руках всего через несколько месяцев.

Теперь, спустя пять лет, он был счастлив, знаменит и достаточно обеспечен материально, чтобы ни в чем не нуждаться, содержать и свою семью, и мать с младшей сестрой. Любящая красавица-жена, двое чудесных детей, восхитительная работа, квартира, машина, возможность путешествовать — чего еще желать? Он никогда никому не завидовал и благодарил Бога за свою судьбу. Только иногда было жаль, что отец не смог увидеть, чего добился в жизни сын… Но Василий утешался мыслью, что там, где отец сейчас находится, он знает о здешних делах и гордится своим отпрыском, даже если при жизни считал его увлечение ипподромом за блажь.

Казалось бы, Дарья должна разделять чувства мужа… Она и разделяла — до последнего времени. Что вдруг произошло и откуда взялась странная тоска, побудившая ее переменить образ жизни, Василий не понимал, но был готов пойти навстречу жене: хочет более насыщенную культурную программу — пожалуйста, хочет путешествовать — да он и сам рад. Ну, конечно, если это не слишком в ущерб ипподрому: пока он еще молод и на коне, надо проявить себя поярче!

Хотя на нынешнем майском Золотом Ипподроме, приуроченном к Дню Города, Василий не соревновался, он не остался без дела: победители прошлых бегов участвовали в традиционной процессии открытия праздника, а кроме того, Феотоки принял участие в «скачках с огнем» — необычайно зрелищном представлении, которое всегда устраивалось на пятый вечер весеннего Ипподрома: по три наездника от каждой церковой партии с зажженными факелами в руке должны были сделать семь кругов по арене, слаженно выполняя определенные жесты и движения, перестраиваясь то цепочкой, то треугольником, то снова в линию. Это не было состязанием на скорость — тройка той или иной партии побеждала в зависимости от того, насколько синхронно и красиво всадники исполнили все движения и перемещения. Судьи наблюдали за представлением с верхнего ряда сфенды и выставляли оценки. «Скачки с огнем» были сложным выступлением, ему предшествовали длительные тренировки, и Феотоки участвовал в нем впервые. Красные выиграли, и к традиционному одеянию всадника у Василия прибавилась подвеска на пояс в виде золотого факела с рубиновым языком пламени.

Но вот, Золотой Ипподром прошел и они с женой летят в Иерусалим, вместе с детьми — причем с тремя: двое рядом, один — в животе у Дарьи. Неожиданно, но Василий рад: хоть он и не собирался, стать отцом в третий раз все-таки очень приятно! Жена вернулась из Дамаска словно обновленная: похорошевшая, воодушевленная планами заняться наукой, довольная знакомством с Киннамами, но в то же время более молчаливая, чем прежде, задумчивая. Порой она внезапно грустнела или раздражалась, но это, конечно, были обычные перепады настроения у беременных — по большому счету, не слишком-то и заметные, если сравнить с тем, как Дарья истерила, когда была беременной Максимом. Должно быть, к третьему ребенку ее организм уже лучше приспособился переносить внутренние изменения… Зато ни на какую тоску и скуку Дарья больше не жаловалась: она нашла новую жизненную цель — написать диссертацию, и Василий был рад за жену. Конференция, похоже, помогла ей куда лучше, чем несколько месяцев работы в лаборатории!

К тому моменту, когда самолет начал снижаться, Василий успел посмотреть детектив по мини-телевизору на спинке переднего кресла. Дети спали. Дарья проглядывала путеводитель по Иерусалиму.

— Ну, что вычитала? — спросил Василий.

— Ой, там так много всего! Мы, похоже, и не успеем всё посмотреть, с детьми тем более… Думаю, сейчас, как загрузимся в отель и пообедаем, надо идти сразу в храм Воскресения, а больше мы, сегодня уже, наверное, никуда не попадем…

В Иерусалиме было ненамного жарче, чем в Константинополе, сухим и прозрачным воздухом легко дышалось. Семейный номер в гостинице, просторный и в то же время уютный, им понравился. Быстро разобрав чемоданы и переодевшись, они отправились обедать в близлежащую таверну. Была среда, и они остановили выбор на «пастушьем» салате и овощах с фалафелем — жареными шариками из измельченного нута с пряностями. Василий выпил бокал вина за приезд, Дарья для себя и детей заказала гранатовый сок. Кофе «по-иерусалимски» внезапно оказался с мятой — странно, но вкусно. Дети пили горячий шоколад.

— По-моему, все просто замечательно! — сказал Василий, откинувшись на спинку стула и знаком попросив официанта принести счет.

— Ням-ням! — подтвердила Дора.

Дарья молча улыбнулась.

Их гостиница находилась в центре старого Иерусалима, и до храма Воскресения они дошли за несколько минут. Храм, как и весь Святой город, стал символом завершения Великой Реконкисты: это была победа Империи на всех фронтах — над варварами, над латинской ересью и над самой судьбой, которая после двух с половиной веков медленного угасания, казалось бы, уготовала ей весной 1453 года бесславный конец, — и всё в Иерусалиме должно было свидетельствовать об этой победе. Отвоевав в 1560 году Иерусалим, император Стефан Ангел немедленно приказал изгнать из всех христианских храмов латинян и передать их православным, оставив францисканцам только одну небольшую церковь на окраине города. В ответ на возмущение изгоняемых он заявил: «Мы возвращаем себе то, что принадлежит нам по праву и чего вы были только хранителями и распорядителями. Лучше благодарите Бога, что я обращаюсь с вами не так, как вы с нами после захвата Константинополя!»

Год спустя, когда византийцы вышли к Айлатскому заливу и Реконкиста завершилась, победоносный император, перед тем как возвратиться в столицу, провел четыре месяца в Иерусалиме и отдал распоряжения о важнейших преобразованиях в жизни города. Прежде всего они касались безопасности: Стефан приказал окружить Иерусалим крепостными стенами, которые сохранились по сей день. Высотой двенадцать метров, с тридцатью тремя башнями и семью воротами, снабженные пушками, они хорошо защитили город. Император позаботился и о том, чтобы Иерусалим не страдал от нехватки воды: в его царствование в городе появились новые каналы и пруды, были отремонтированы все акведуки. Но главные преобразования ожидали святые места. Василевс повелел снести построенный крестоносцами храм над Гробом Господним и на его месте возвести такой собор, который стал бы доминантой всего Иерусалима, затмив возвышающийся на Храмовой горе Купол Скалы. Иные ревнители православия предлагали вовсе разрушить последний, но император, как и его предшественники, старался без нужды не раздражать ни собственных мусульманских подданных, ни соседнюю Аравию и Персию, и относительно горы имел другие планы. Строительство велось с размахом и довольно быстро, император щедро финансировал его из казны, но еще больше помогли доброхотные пожертвования византийцев: каждый православный был рад поучаствовать в возрождении Святого города, особенно усердствовали жители отвоеванных территорий — возвратившиеся из ислама в христианство сирийцы и палестинцы и новообращенные турки. За десять лет Иерусалим преобразился, от былого упадка не осталось и следа. Здесь и там зазолотились кресты храмов, вместо обветшавших строений поднялись красивые дома и дворцы.

Новый храм Воскресения поражал воображение. Хотя со Святой Софией он соперничать не мог, однако поставленную задачу строители выполнили: собор затмил собой все религиозные постройки Иерусалима, и его золоченые купола отныне стали символом города. Архитектура храма была сложной, поскольку он вмещал в себя несколько святых мест и имел много приделов в честь разных событий священной истории, оформленных в виде абсид. В храм вело несколько входов, но все открывались лишь по праздникам, а в обычное время люди попадали внутрь через один. Как и другие церкви Империи, храм Воскресения не являлся музеем в прямом смысле слова, поэтому вход был бесплатным для всех, однако деньги на содержание и реставрацию обильно текли через продажу аудиогидов, буклетов о храме, сувениров и заказ экскурсий; при входе была и большая церковная лавка с иконами, свечами, книгами и прочими «святостями».

Феотоки взяли два аудиогида и схему храма и окрестностей, где советовалось сначала обойти здание снаружи. Порталы с красивой резьбой, изображавшей евангельские сцены, повествующие о последних днях земной жизни Христа, и барельефы на стенах в виде крестов, обрамленных виноградной лозой, в самом деле стоило рассмотреть. Несмотря на неправильную форму, храм выглядел гармонично за счет переходящих друг в друга полукружий приделов. Делать пристройки к храму было запрещено уже лет двести, и вокруг шла мощеная дорожка, обсаженная со стороны храма цветами, а с другой стороны окаймленная невысоким портиком; перед каждым входом она переходила в площадки с фонтанами, а за портиком через улочку теснились храмы и монастыри православных, католиков, армян, коптов, а также здание Иерусалимской патриархии и подворье Абиссинской, соединенные с храмом подземным переходом. Неправославным совершать богослужения в Воскресении не дозволялось, хотя время от времени вопрос об этом поднимался. Зато Эфиопская церковь, воссоединившаяся с православными в начале девятнадцатого века, пользовалась с тех пор всеми благами имперской цивилизации, а удивительные храмы Лалибелы стали одним из любимых мест паломничества византийцев за границей.

Дети глазели то на храм, то на голубей и кошек, появлявшихся в поле зрения. Дарья слушала аудиогид и перед каждым порталом показывала детям те или иные евангельские сцены, которые, правда, вызывали интерес больше у Доры, чем у Макса. «Видимо, у Доры и правда художественное чутье, — подумал Василий, наблюдая за дочерью. — Может, у нас растет будущий живописец? Как знать!..»

Обойдя храм, они немного посидели на лавочке в портике, окружавшем площадь перед главным входом. Прослушанный ими рассказ аудиогида касался постройки и архитектуры собора, воздвигнутого Стефаном Ангелом, а теперь Василий прочел вслух по путеводителю немного об истории храма с самого начала. Дарья слушала, а дети, конечно, не слишком внимали чтению, вертя головой по сторонам: по площади сновала разномастная толпа, здесь были и монахи, православные и католические, и благочестивые паломницы в длинных юбках — может, византийки, а может, и сибирячки, — и молодые туристы в арапках, и даже арабы-мусульмане в традиционных белых одеяниях. Все галдели и глазели, фотографировали и фотографировались, крестились и молились, болтали и смеялись. Попирающий врата ада Христос с большой мозаики над входом в храм снисходительно взирал на это круговращение людей, ради которых взошел когда-то на крест…

Храм Воскресения был построен на месте Христова распятия, погребения и восстания из мертвых при императоре Константине Великом. До этого здесь стоял храм Венеры, воздвигнутый в ходе застройки Элии Капитолины — так назывался город, построенный здесь римлянами после разрушения иудейского Второго храма и нескольких десятилетий запустения. Путеводитель цитировал Евсевия Кесарийского — единственного современника открытия главных святынь христианской Церкви и строительства храма, записавшего свои впечатления. По его словам, язычники нарочно скрыли Голгофу и гробницу Христа, построив над ними «поистине гробницу душ, мрачное жилище для мертвых идолов, тайник сладострастного демона любви, где на нечистых и мерзких жертвенниках приносили ненавистные жертвы». Впрочем, автор путеводителя тут же ехидно добавлял, что римляне, строя храм богини любви, вряд ли даже подозревали о существовании на этом месте каких-то святынь небольшой христианской общины разрушенного города. Храм Воскресения, освященный в 335 году, был пятинефной базиликой с мартирием, который господствовал над местностью и возвышался над всем городом, в том числе над храмовой горой, где к тому времени все постройки сровняли с землей. К концу четвертого века храм уже посещали толпы паломников со всего христианского мира, по праздникам устраивались многочасовые церковные процессии по городским святыням, описанные Этерией…

— А ты читал «Паломничество Этерии»? — спросила Дарья.

— Нет, а ты?

— Я читала, когда жила в Источнике. Меня больше всего впечатлило, какие у них длинные были службы, да еще с переходами с места на место… Не представляю, как они все это выдерживали! Наверное, в древности люди были куда выносливей нас.

— Это уж точно! Если посмотреть на средневековые доспехи и оружие… умаешься такое таскать, — засмеялся Василий. — А ведь тогда люди и ростом были куда меньше нас! Да и монахи древние такие подвиги предпринимали, на которые сейчас уже никто не способен…

— Ну да, — кивнула Дарья и, помолчав несколько мгновений, пробормотала: — Интересно все же, почему христиане… благочестивые, по крайней мере, всегда так презрительно относились к земной любви? «Сладострастный демон»! — она дернула плечом. — Можно подумать, никто из них никогда не любил…

— Хм… Ну, а что ты хочешь от Евсевия? — Василий усмехнулся. — Он же был епископом и, наверное, монахом… Уж, по крайней мере, вряд ли он был женат.

— И все остальные духовные сочинения тоже написаны монахами… Тебе никогда не казалось странным, что монахи учат мирян, как жить, хотя сами чаще всего не знали никогда семейной жизни?

— Ну, теоретически, если считать, что законы психологии одинаковы для всех…

— Ма, па! — капризно вмешалась Феодора в разговор родителей. — Мы пойдем в храм или нет?

— Не терпится? — улыбнулась Дарья. — Ладно, пойдемте!


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия