14 апреля 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (7)



Сергий с Фомой вышли из кабака на улицу. Уже наступил тот волшебный предвечерний час, когда свет становится чуть желтоватым, а зной, немного спустившись с покоренной днем вершины, присаживается отдохнуть на часок-другой перед тем, как начать быстро спускаться вниз, в прохладное, голубоватое ущелье ночи. Вечные камни еще не были разогреты по-летнему, и грядущие сумерки обещали прохладу.

Город явно притомился за долгий день. Закончив работу, люди тут и там закрывали свои конторы лавки, прощались, прыгали в автобусы, заводили автомобили. В этой части старого города дома стояли достаточно плотно на нешироких улицах — основательная буржуазная застройка середины девятнадцатого века по генеральному проекту великого Бальяна. Двух, трех, а порой и пятиэтажные строения с лепниной или без оной, с коваными решетками балконов, козырьков, с гипсовыми барельефами в самых неожиданных местах — только изредка этот добротный строй прорывало более современное здание, сверкавшее стеклом и пластиком, как искусственный зуб в потертой челюсти.

Что-то неуловимо отличало эти тихие улицы от «старой доброй Европы». Здесь не получилось ни квадратов, ни треугольников, ни даже правильных площадей и скверов. Тут и там в геометрию чертежной доски вламывались какие-нибудь серо-бурые руины, которые никак нельзя было снести, а приходилось обходить и объезжать, хотя трамваи порой чуть не чиркали зелеными боками по древней кладке.

На каждом шагу встречались часовни — то отдельно стоящие, то притулившиеся к желтым и серым рустованным стенам. Внутри них горели свечи и лампады, и геральдические львы на воротах доходных домов — уже обобществленные, забывшие свое благородное происхождение, но по-прежнему дикие и необузданные — с удивлением глядели на мерцающие лики святой Феодосии, Евфимии, или даже Феодора Студита, который, если и имел дело со львами, то в человеческом обличии…

Сергий и Фома, не торопясь, шли по бесконечным регулярным улицам — они уже довольно плотно заполнились автомобилями, поток которых двигался все медленнее. — Мимо булочников, выставлявших за дверь, для бедных, нераспроданные вчерашние изделия; мимо мальчиков, намывавших гранитные панели перед магазинами; мимо церквей со старушками в оградах; мимо беспорядка узловатых чинар, росших где и как попало, часто посреди тротуара, или взамен столба ограды; мимо больших щитов с афишами Леонарда Коэна или белыми буквами на порфире императорского саркофага: «Deep Purple».

Катились велосипедисты с наполненными покупками корзинами на руле. В витрине закрытого магазина толпились голые сиреневые манекены, с интересом за чем–то наблюдая. Повернув голову, Сергий заметил, как в парикмахерской напротив юная красавица заплетала косы на пластмассовой монголоидной голове. Голову эту она зажала между колен и, сжав губы, возилась с роскошным вороным париком.

Народ возвращался со службы. Веселые мамаши, с модными сбруями на животах, спешили доставить домой своих младенцев. Те, в розовых и голубых шапочках, паря в своей детской невесомости, простирали вперед ручонки, словно первые космонавты с почтовых карточек прошлого века.

У станций метро толпились молодые люди с цветами, без цветов, с сигаретами, тортами, блестящими свертками. Тут же наяривали на гитарах развинченные африканцы, индейцы и просто волосатые субъекты всех племен и расцветок. 

И среди всей этой суеты низко летали голубиные стаи, грелись сытые коты; собаки с модными зелеными клипсами в ушах трусили по своим делам, быстро просматривая строчки вечерних объявлений на столбах, чуть повыше булыжной вымостки.

Машины, между тем, встали окончательно, стало тяжело дышать.

— Нет, но они все-таки должны были предвидеть будущие дорожные проблемы! — досадливо воскликнул Сергий, глядя на металлическое стадо, стремящееся домой с тучных пастбищ.

— Невозможно! Что ты хочешь от людей, живших в те времена, когда еще не ездили самодвижущиеся экипажи, — засмеялся Фома.

— Но берлинцы же смогли!

— У них другой менталитет, они аналитики, а у нас больше импульса. Зато мы быстрее реагируем. Впрочем, это все еще ничего, могло быть хуже, хоть не так много посносили...

Друзья тем временем вышли на проспект Палеологов, громадную магистраль, перетягивавшую Город точно посередине, от Босфора к Золотому Рогу. Здесь начинались роскошные районы — рай для гурманов, эстетов, туристов, просто бездельников. Цветущие глицинии уже были явственно покрыты летней пылью — автомашины неслись здесь в восемь полос… Впрочем, тоже не особо быстро. Даже настолько не быстро, что двигавшиеся рядом с велосипедной дорожкой «пивомобили» не походили на помеху — наоборот, водители улыбались, глядя, как дюжина взрослых мужчин пытается одновременно пить пиво и вращать педали, приводящие экипаж в движение.

Одним из самых популярных и дорогих развлечений на проспекте Палеологов был обед в летающем ресторане — небольшая платформа парила в воздухе, разрываясь между стремящимся к небу воздушным шаром и крепкой привязью. Три десятка счастливцев расположились там за общим длинным столом, в креслах с ремнями безопасности, и болтали ногами. С высоты проспект выглядел в теневой своей части длиннющей муравьиной тропой. А залитый солнцем, сверкающий тротуар восточной стороны казался противнем, по которому, повинуясь ритмичному постукиванию, одновременно двигались мириады крошек. Здесь было царство никеля и стекла, дорогих магазинов и кафе. Даже плакаты здесь были самые респектабельные. Громадный, на весь торец девятиэтажного дома, император в зале заседаний Синклита и надпись: «Тебе ведь не все равно? Выборы 14 августа». У самодержца величественное, задумчивое и одновременно одухотворенное лицо — художник явно перестарался с набором эмоций… И тут же, рядом, на пятачке прямо посреди проезжей части — конная статуя Константина ХVI Палеолога: бронзовый император на вздыбленном коне, в смешной треуголке, потрясает шпагой… Повсюду флаги, флаги… Всех стран — дружественных и не очень. Особенно их много возле голубоватого куба Министерства Внешних Сношений — Британии, Германии, Ирландского королевства, Южно-Африканских Соединенных Штатов, Соединенных Арабских Эмиратов, Эфиопии... Даже Красно-желтое японское солнышко… Русские флаги — бело-черно-золотой сибирский и бело-красно-синий Московской Республики. Но над ними всеми, конечно же — хищный имперский орел…

Вид из летающего ресторана был уникальный — с двадцатиметровой высоты можно было любоваться разливом красных крыш, из которого торчали колонны, стелы, купола церквей, колоннады акведуков. Громоздился большой Дворец, ершилась гребенка Ипподрома… К небу поднимался ароматный пар из сотен горячих кухонь — ну, и, конечно, облака выхлопных газов — куда от них деться? Хорошо, что ветер на высоте уже вполне свежий… А вокруг вечернего Города — сверкающее море с громадными пятнами расплавленного золота и спящими танкерами на горизонте.

Внизу же — шум, музыка, пир горой. Проезжая часть надежно фланкирована бульварами, по которым движется поток велосипедистов и пешеходов. Изо всех кафе и ресторанов выпушены псевдоподии открытых веранд. Там сидят подтянутые морские офицеры с дамами, степенные буры из Штатов обсуждают особенности местной кухни, компании димотов в синих или зеленых кепках ревниво посматривают на столики конкурирующих партий…

Пока Сергий забегал в автоматическую уборную — массивный куб, сплошь оклеенный рекламой, только ряд кнопок выдает высокотехнологическую сущность, двадцать минут гарантированного уединения за полдрахмы, — Фома с интересом разглядывал толстого арабского шейха в белом балахоне, окруженного толпой женщин в черных покрывалах. От этой компании за версту веяло безумно дорогой парфюмерией и гаремным любопытством. А мужчина довольно плотоядно разглядывал уличных разносчиков вина и расставленные тут и там статуи, сверкающие наготой античной классики.

Мимо прошли, не удостоив араба взглядом, шестеро аляскинских евреев — бородатые, в длинных кафтанах и круглых меховых шапках.

— Как им не жарко? — прошептала рядом девочка в гимназической форме с нашивкой Третьего Лицея на рукаве.

— Там специальный ресторан, — тихо ответила ей подруга, указав куда-то вправо.

Фома повернул голову. «Ковчег. Кошерная кухня» — было написано на вывеске гнутыми арамейскими буквами. Та же надпись почему-то повторялась ниже на изысканной кафареусе...

— Ты вон на тех чудаков посмотри, — толкнул друга под локоть подошедший Стратигопулос.

Действительно, было на что посмотреть: по тротуару важно шествовали полдюжины разряженных омских казаков. Почему-то в Константинополе они всегда меняли привычную одежду на штаны с лампасами и папахи, чубы навыпуск — чувствовали, что здесь наряд обязательно оценят. Астиномы в парадных, по случаю торжественного дня, белых шлемах поглядывали в их сторону несколько иронически.

Впрочем, несмотря на торжества, сегодняшний день не был объявлен выходным. Считалось, что так будет значительнее — просто в полдень, когда открылись Золотые ворота, во всех учреждениях был объявлен перерыв, и на полчаса включилась прямая трансляция событий.

Миновав проспект, друзья углубились в сеть переулков, неожиданно тихих и очень чистых. Фома уже окончательно утвердился на любимой теме — сирийских куколях — и рассказывал Сергию какие-то немыслимо мелкие подробности бытования этого нехитрого одеяния в монашеских обителях. По его мнению, будучи собраны вместе, они, эти подробности, вполне тянули на открытие — да, похоже, так оно и было. Стратигопулос слушал вполуха, хотя и старался не упустить совсем нить рассказа, но все же умудрялся думать о своем. Он пытался разобраться в том, какая из многих его натур сейчас в более возбужденном состоянии и почему они все вдруг взбунтовались. Кто он больше — грек, славянин, или, может быть, смутные кельтские предки по прабабкиной линии проснулись вдруг и требуют внимания? Что для него означает, к примеру, бытие славянином? Сергию стало вдруг интересно: смог бы он взойти на ибн-Федлановскую погребальную ладью, чтобы под грохот варварской музыки придушить трепещущую от не готовности к вечности вдову? А если нет — смог бы взяться за переписывание фолианта на незнакомом языке, который и в три года не окончишь — как однажды легендарный прапрадедушка? Или стать смотрителем тихой железнодорожной станции в анатолийской глуши — поднимать красные флажки и, глядя на приближающийся паровоз, медленно размышлять, удастся ли выдать замуж пятерых дочек?

Чего точно Сергий не мог представить, так это своей жизни по родительским лекалам. Ходить тридцать лет подряд на службу в муниципию, радоваться приближению городских праздников и, выйдя на пенсию, взбивать цацики из домашнего йогурта, включать с утра пораньше телевизор… Нет, это точно не для него! Хотя… что, собственно — для него? Куда обратить мечтания, куда направить это «ах, если бы?» Разве жизнь прадедушки-смотрителя — для Сергия Стратигопулоса? С тем, впрочем, все было вовсе не так просто: флажки флажками, но, если присмотреться к четкому каллиграфическому почерку деда Стефана, перечитать его письма, исполненные самой тонкой, самой изящной самоиронии — подумаешь, что вовсе не так прост был этот всклокоченный человечек в синем мундире и с козлиной бородкой. И что внукова страсть к сочинительству взялась оттуда — из зеленоватых равнин, покрывающихся по весне легким цветочным газом, из ярко-малиновых закатов и вечной тоски по ускользающим в темноту цепочкам вагонных огней.

Но все же где то место, в котором была бы полностью востребована кипучая энергия сорокалетнего авантюриста? Бурлящий Понт, воронежские степи?.. Еще вставал перед глазами Кавказ, величественный, сине-коричневый, покрытый кривым негорючим чернолесьем… Священная граница, отделяющая Сергия и весь византийский мир от сказочной и непонятной России. Таинственной прародины, к которой тянешься тем сильнее, чем меньше остается с ней реальных связей… Почему-то именно одна четвертая часть его крови составляла самую буйную и необузданную ипостась, она заставляла говорить и мыслить загадками, она толкнула на военную службу — словно он должен войти в Россию непременно теми воротами, которыми вышел прадед… В чем тут загадка? А она была. На нее намекнула однажды черная, неоформившаяся куколка, которую Сергий достал из «русской матрешки», подаренной подругой на день рождения. Первые три деревянные толстухи, которые педантично вытачивали в Галате потомки старых мастеров, дышали жаром молодости и сияли яркими красками, но вот про последнюю, видно, забыли, она так и осталась безликой, словно монашка или трупик неведомого насекомого в паучьей пряже…

Почему-то Сергию совсем не был интересен Ходоровский и вся эта новая элита, ринувшаяся возрождать страну. При всем сочувствии их делу, они казались ему людьми случайными, высоколобыми, поднятыми на вершину горы бешеной потопной волной — да там и застрявшие… Еще меньше, впрочем, привлекали испуганные московиты, одетые, словно персонажи из детского журнала: найди на важном господине не сочетающиеся одна с другой вещи… Что же тогда влекло в этой стране, смотревшейся полупустым зрительным залом на фоне ярко освещенных подмостков ромейской цивилизации? Теперь уже точно — пустыне, населенной непонятными людьми с непонятными интересами. Пустынней мог бы быть только Константинополь, покоренный варварами и застроенный варварскими мольбищами.

«Вот Лежнев это был интересный тип!» — внезапно почему-то подумал Стратигопулос. И  тут ему стало кристально ясно, почему его в свое время занесло в горы Арден-Рума, почему так важно было выследить этого таинственного злодея, понять, какими тайными тропами он пробирается туманно ночью. И эта девчонка… Афинаида — он неожиданно вспомнил забывшееся имя, — почему ему тогда захотелось принять в ней участие? Не из-за Лежнева ли? Во всяком случае, она не оставила его безразличным, но это точно не было то чувство, которое заставило его сегодня перемигнуться с красоткой возле Гастрийского монастыря. Это было скорее чувство старшего брата, стремящегося спасти слабое существо от несомненной, но непонятной опасности.

— «Я здесь, как идол металлический, среди фарфоровых игрушек», — прошептал Стратигопулос строчку из любимого поэта.

— Да ты меня не слушаешь совсем! — воскликнул Фома. — Впрочем, понимаю, прости, я, кажется, действительно тебя заболтал. А все это твое вино!

Они стояли теперь на набережной, воды Пропонтиды плескалась между гранитными валунами, сильное течение несло из Босфора всякую дрянь — водоросли, щепки и мертвых медуз… Мимо проплывал длиннющий контейнеровоз, на котором было красиво выведено странное слово: «PEREGAR».

— Вот, смотри, — рассмеялся Сергий, махнув рукой в его сторону, — по-русски так называется то, что мы с тобой сейчас выдыхаем.

— Звучит! — согласился Фома со смехом. — Так ты вообще куда теперь, какие планы?

— Планы — отдохнуть еще пару дней, а потом обратно, надо же еще два месяца контракта дослужить.

В этот момент воздух дрогнул, из центра города донесся громкий удар и растянутый гул.

— Это еще что такое? — воскликнул Фома. — Никак, взорвалось что-то!

— Именно «что-то» — ни снаряд, ни бомба, — пробормотал Стратигопулос и помрачнел. — Я, пожалуй, сбегаю, узнаю, кажется, это не очень далеко. И, похоже… все не так просто, как мы думаем…

С этими словами он пожал Фоме руки и быстро направился к ближайшим воротам, облитый золотом заходящего солнца.




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия