23 августа 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (22)



«Дорогой господин Киннам!
Извините, что беспокою Вас до начала учебного года, но это касается не моей диссертации, а другого. Может быть, Вам сподручнее будет заняться этим как раз пока еще каникулы. Ко мне случайно попали кое-какие тексты, вроде бы написанные по-русски (по крайней мере, буквы там русские), но “Полиглоссия” их не понимает. Меня это удивило, но я подумала - возможно, это на древнерусском или что-нибудь подобное. В любом случае мне в этом не разобраться, а Вы наверняка сумеете. Там может быть что-то интересное. Могу я передать Вам эти тексты при встрече? В среду и четверг я работаю во второй половине дня и могла бы зайти к Вам с утра.
С уважением,
А.С.»

Это письмо, обнаруженное в электронной почте по приезде из Константинополя, немного удивило Феодора. Он пригласил девушку в Академию в среду к полудню и, отправив ответ, задумался. Русская тема начинала вторгаться в его жизнь со все более неожиданных сторон — теперь через Афинаиду, чего он уж вовсе не ожидал. Пусть эти ее загадочные тексты наверняка никак не связаны с его коростеньскими изысканиями, а все-таки есть во всем этом что-то странное… как и в том, что «Госпожа Дома» обнаружилась в Москве! Но все же, скорее всего, это копия — откуда там взяться подлиннику?.. А вот знает ли Краковский папа, что Болоньезе в свое время создал не одну копию, а две? а может, и больше? А может, и не Болоньезе?.. Есть ли на этот счет какие-то исследования, интересно? Наверняка! Но уж во что ему не хочется сейчас соваться, так это в искусствоведение… В конце концов, это совсем не его забота, какая именно икона подлинная и кто и зачем закрасил на московском списке подпись копииста. Скорее, это императору надо заботиться о таких вещах… раз уж его беспокоит благополучие Дома.

А в Доме действительно неблагополучно!.. Киннам поднялся, вышел из кабинета, постоял немного, любуясь закатом, и спустился на первый этаж виллы. Прошел в столовую, извлек из минибара бутылку «Ани». Сходил на кухню за рюмкой и шоколадом, поставил все на небольшой поднос и снова поднялся на третий этаж, чтобы устроиться на террасе. Солнце падало в синий слой туч над морем, окрашивая небо в несколько зловещий красноватый цвет и зажигая золотым огнем тонкие перья высоких облаков.

Феодор все еще не опомнился после встречи с августой, ее портрета и признания — моментами все это казалось нереальным, точно прочитанным в романе. Но теперь героем романа был он сам, и развязка пока виделась совсем неясной… Впрочем, собственные желания были для него уже вполне очевидны, и осталось не больше трех месяцев до того, как их можно будет, наконец, осуществить — при одной мысли об этом сердце начинало стремительно биться. Но Евдокия — что будет с ней?.. И разве он может сказать, что не в ответе за происходящее? Получается, он все-таки соблазнил ее! Почему только все это закручивается именно теперь, когда не нужно ни ему, ни ей?.. Впрочем, вероятно, ей действительно нужно пережить подобную встряску, разобраться в себе и в собственной жизни… И он, как друг, должен постараться помочь ей. Но как же все это сложно, черт подери!

О том, что будет, когда обо всем узнает император, думать вообще не хотелось. Впрочем, на василевса Киннам был страшно зол. Ну, каким, в самом деле, надо быть ослом, чтобы за год не только не воспользоваться провалом соперника и не исправить ситуацию, но довести ее прямо до противоположного?! Нет, тут уж никакая «Госпожа Дома», даже самая подлинная, не поможет! Как говорится, коли нет своего ума, так и Бог бессилен помочь... Пожалуй, если в Городе и правда оказался не подлинник, это даже символично… Бедная Евдокия!

После ее признания остаток Ипподрома прошел как в тумане: Киннам участвовал во всех мероприятиях праздничной программы, но кто побеждал в забегах? какие спектакли они смотрели в театрах? что рассказывал Эрве за чашкой кофе в ресторане «У Сергия и Вакха»? — после Феодор не мог вспомнить почти ничего. Его мысли поглощала Евдокия и то положение, в каком оказались они вдвоем… точнее, втроем. На балу в последний день бегов Киннаму безумно хотелось отправиться в бильярдную, пригласить императора на игру и разбить в пух и прах — он был уверен, что сейчас у него бы это получилось, просто от гнева. Но именно поэтому в тот вечер он ни разу не появился там: он был в ответе за своего друга и не мог позволить, чтобы ей почему бы то ни было стало еще хуже. Между тем августа поразила его. Несмотря на свою боль, страдание, страх перед будущим разговором с мужем, даже отчаяние, она вела себя безупречно: улыбалась, беседовала с гостями, танцевала, шутила. Она была великолепна, как всегда, и никто бы не заподозрил, что творилось у нее внутри. «Я был несправедлив к ней! — подумал великий ритор, вспомнив свой разговор с Афинаидой о женщинах и дружбе. — Евдокия очень сильная женщина. И достойная того положения, какое занимает. Жаль, что сейчас только я могу оценить это… а разве это должен ценить я?!» И он снова негодовал на императора… и ощущал свою вину… и в то же время понимал, что не виноват — как не виновата и августа. Можно ли винить человека за любовь?! Просто так сошлись линии их судьбы — значит, зачем-то так нужно. Но за Евдокию было очень больно — а уж каково ей самой… Он танцевал с ней вечером на Босфоре в третий день Ипподрома и потом, на последнем балу, они почти не разговаривали, но Феодор чувствовал, что рядом с ним она отдыхает: его молчаливое понимание и поддержка вливали в августу силы продолжать всю эту великосветскую игру — вечное переплетение правил, обязанностей, долга, приличий… Когда они прощались в конце бала, ее пальцы уже не затрепетали в его руке — лишь еле заметное пожатие и взгляд благодарности: мы вместе пережили этот Ипподром — как-нибудь переживем и остальное…

Интересно, доложит ли препозит императору, что Киннам был в ее покоях? Препозит — неблагодарная должность: слишком много знать и не иметь ни малейшей возможности с кем-нибудь об этом поговорить! Феодор вспомнил, как спросил у Евгения сигарету и как тот посмотрел на него, чиркнув зажигалкой. «Наверное, он очень благочестивый человек, — вдруг подумалось Киннаму, — и по вечерам молится за них… А может, и за меня теперь тоже…»

Он налил новую рюмку коньяка. Солнце скрылось за горизонт, небо на глазах лиловело, гасли золотистые облака, но жара и не думала спадать. Феодор снял футболку и бросил на пол, подставив грудь ветру с моря — впрочем, совершенно не прохладному и довольно слабому, но хоть так… Ладно! Сделанного не вернешь. У августы своя дорога, которую ей предстоит пройти в поисках себя. Он может лишь поддержать ее, но путь у него свой, и прошлому его не удержать. Как там в русской песне:

«Наше горло отпустит молчание,
Наша слабость растает, как тень,
И наградой за ночи отчаяния
Будет вечный полярный день!»

«И аминь! — мысленно заключил Киннам, отправляя в рот кусочек горького шоколада. — А пока посмотрим, что там за таинственные тексты принесет Афинаида…»


1 комментарий:

  1. С возвращением! И я рад,что интрига закручивается)

    ОтветитьУдалить

Схолия