16 августа 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (20)


Феодор прилетел на Золотой Ипподром в прекрасном настроении. Он наконец-то сообразил, что не обязательно по старой привычке прибывать в Город днем, чтобы успеть на начинавшийся в пять часов вечерний прием с фуршетом. Гости обычно приезжали накануне Ипподрома пораньше, если хотели попасть на этот прием, где каждый удостаивался получить рукопожатие императора и поцеловать руку императрице. Но Киннам уже не жаждал, как раньше, коснуться губами августейшей руки, а насчет того, надо ли заводить разговор с Евдокией на фуршете, у великого ритора не было уверенности: раз уж они решили скрывать свою дружбу от посторонних глаз, то, наверное, не стоило набиваться августе в собеседники этим вечером. Поэтому Феодор вылетел в столицу вечерним рейсом и в момент начала приема в Старой Магнавре еще только подъезжал к афинскому аэропорту, вспоминая, как ровно год назад на таком фуршете августа подошла к нему, принялась хвалить его романы и попросила в подарок только что вышедший «В сторону Босфора» с автографом — и как в его воображении этот невинный демарш наполнился совершенно иными смыслами… Да, вся эта прошлогодняя история, если разобраться, развивалась просто как комедия положений, хотя обернулась весьма драматично. Хорошо, что теперь все в прошлом! Впервые за шесть лет Киннам, наконец, ощущал вкус свободы от мучившей его неразделенной страсти, и в его душе пели птицы куда волшебнее певуний на золотом дереве в приемном зале Магнавры.

Впрочем, августу Феодор заранее предупредил в письме, что засвидетельствует ей свое почтение только на балу в день открытия Ипподрома, ведь ее могло и обидеть его неожиданное отсутствие на вечернем приеме. Заселившись в гостиницу Кариана, великий ритор разобрал чемодан и, отдав погладить свои вещи, отправился поужинать в ресторан на первом этаже. Под гостиницу переоборудовали целый дворец, и интерьеры тут были более чем роскошными — легко воображалось, что ужинаешь где-нибудь на августейшем вечере в одной из парадных зал Большого Дворца. Негромная классическая музыка приятно успокаивала и даже навевала легкую дремоту. Киннам поздоровался кое с кем из знакомых, со скучающим видом пропустил несколько кокетливых женских взглядов, а потом заметил Эрве Рокара, тоже только что прилетевшего из Парижа, и остаток вечера провел в компании друга.

— Ты не был на фуршете? — спросил Эрве.

— Нет, — качнул головой Феодор, — и не думаю, что еще когда-нибудь появлюсь там. Знаешь, — чуть помолчав, добавил он, — все ненастоящее когда-нибудь проходит.

— И то верно! — француз поднял бокал. — За это и выпьем?

— Давай лучше выпьем за то настоящее, которое приходит, — улыбнулся Киннам.

— В самом деле? — Рокар внимательно поглядел на него. — Значит, Патрик был прав, когда сказал год назад, что, чем искать судьбу за морями, надо внимательнее оглядеться вокруг?

— Он так сказал? Мудрый Патрик! Он был невероятно прав.

— Что ж, за это действительно надо выпить!

Первый день Ипподрома не принес никаких неожиданностей и не явил сколько-нибудь выдающихся лидеров: все возницы обеих четверок были примерно равны по уровню мастерства, и за семь заездов никто не получил ощутимого перевеса. Бега обещали быть интересными.

По окончании заездов, как всегда, был накрыт обед в Кафизме для почетных гостей, куда у Киннама тоже было приглашение. Перед началом трапезы, вместе со всеми приветствуя августейших традиционным славословием, Феодор поймал взгляд императрицы и еле заметно наклонил голову. На ипподроме, в перерывах между забегами, ее часто показывали на больших экранах, также как других зрителей в императорской ложе, и Киннам, за прошедшие годы научившийся улавливать малейшие оттенки настроения Евдокии, понял — или, скорее, почувствовал интуитивно, что она взволнована, даже нервничает. Впрочем, она хорошо держала себя в руках, и обычные зрители вряд ли могли о чем-то догадаться по ее прекрасному лицу. За обедом великий ритор несколько раз взглядывал на нее, но она была занята беседой с Моникой Враччи и больше ни разу не смотрела в его сторону; правда, он и сидел слишком далеко, чтобы что-то различить в выражении ее лица. Однако почему-то он ощущал неясную тревогу, вновь и вновь пыталался понять ее причину, но не мог. «Ладно, — подумал он, провожая взглядом императорскую чету, когда та после обеда покидала зал под звуки органа. — Не думаю, что мне показалось, но… вечером бал, и если что-то произошло, это наверняка выяснится!»

 После обеда Феодор побывал в Великой церкви, потом прогулялся по Средней улице до форума Феодосия, откуда свернул к Большом Базару. Купив в «Галлике» коньяк для Афинаиды, зашел в ювелирную лавку «Пояс Афродиты» и покинул ее спустя четверть часа очень довольный: заказанное им кольцо умельцы обещали сделать до окончания Ипподрома. Времени оставалось как раз чтобы не спеша вернуться в Кариан, принять душ, переодеться и не слишком торопясь дойти до Триконха, где всегда проходили праздничные придворные балы.

Бальный зал встретил его гулом множества голосов, сиянием сотен светильников, сверканием позолоты, бликующими мраморами и негромкими музыкальными пассажами разминавшегося оркестра. Солнце уже село, но замечательные витражи в сводчатых окнах под куполом — пары, изгибавшиеся в фигурах разнообразных танцев — оживлялись наружной подсветкой. Приветствуя на ходу знакомых, Киннам добрался до бильярдной, ожидая найти там сэра Патрика, и не обманулся. Они немного поболтали, но уже вскоре громкая музыкальная трель возвестила о начале бала, и все гости поспешили в главный зал. Церемония открытия в последние годы всегда начиналась с танца Евдокии из балета «Дигенис Акрит». Под эту музыку, так чудесно передававшую борьбу стыдливости и страсти и победу последней в душе юной девушки, в императорской ложе появились августейшие. Василевс произнес обычное, очень краткое приветстветствие гостям, после него слово взяла августа, а затем магистр оффиций огласил программу грядущего бала. Первым танцем, как всегда, шла африсма, которую начинала императорская чета. Пока продолжались приветственные речи, Феодор высмотрел неподалеку юную рыжеволосую девушку — судя по тому, как она теребила свою бальную книжечку, она впервые попала на такой бал и очень нервничала — и подошел к ней, как толко магистр окончил говорить. Великий ритор любил приглашать таких дебютанток — в этом была обоюдная польза: они стеснялись докучать ему глупыми разговорами, а он, ведя в танце, умел вселить в них уверенность в себя и избавить от робости и напряжения; кроме того, после танца с ним у девушки обычно сразу появлялось несколько кавалеров, и к концу бала она явственно расцветала. В ложе августы Феодор появился после третьего танца, перед Фракийским вальсом — первым из трех, на которые он пригласил ее, остальные два были Босфорский и Венский, о чем они условились еще до Ипподрома, по переписке.

Евдокия на этот раз была одета в холодной гамме: серебристо-синее шелковое платье, украшения из белого золота с сапфирами. Ей шел почти любой цвет, хотя зеленые тона она, видимо, не любила и почти не носила, и сейчас Феодору вдруг подумалось, что Афинаиде очень пошло бы зеленое — например, малахитового оттенка платье и изумруды в золотой оправе… Он отогнал эти мысли, пожалуй, не слишком уместные в момент приветствия императрицы, и склонился перед Евдокией. Сколько раз уже это было: прекрасная и недоступная женщина, множество наблюдающих глаз вокруг, слова приветствия, улыбки — но лишь теперь наконец-то не надо было прилагать абсолютно никаких усилий, чтобы скрывать свою страсть, смятение, радость и боль, потому что скрывать было больше нечего. Он приветствовал красивую женщину и хорошего друга, и в этой радости встречи не было той сладкой боли, которая раньше сжимала сердце, когда он прикасался к руке августы…

Зато его сердце удивленно дрогнуло, когда, склонившись к этой божественной руке, он почувствовал мгновенный трепет ее пальцев в своих.

— Рада вас видеть, Феодор! — сказала августа весело, и завязался обычный ничего не значащий разговор, впрочем, уже через несколько минут прерванный объявлением танца.

Евдокия вела себя совершенно как обычно, но в глубине ее глаз, когда она встречалась с ним взглядом, Киннам явственно различал смятение. Фракийский вальс был достаточно медленным и позволял вести беседу, однако августа была неожиданно неразговорчива. Киннам спросил, как подвигаются ее литературные опыты, но этот невинный вопрос почему-то вызвал легкий румянец на ее щеках.

— Пока не очень ретиво, — ответила она, — я… написала несколько сцен, но так получилось, что из середины романа… предположительно. То есть я уже достаточно хорошо представляю некоторые чувства героев, — тут она порозовела еще сильнее, — но собственно детективная часть пока мало продвинулась, слишком много нового материала приходится изучать…

— Значит, вы уже что-то написали? Почему же не прислали мне почитать? Надеюсь, вы не испугались того, что я буду слишком суровым критиком? — Феодор улыбнулся.

К его удивлению, августа чуть вздрогнула и прерывисто вздохнула.

— Нет, я не этого испугалась, — она запнулась и быстро продолжала: — Просто мне кажется, написанное еще сыровато, и… Впрочем, я пришлю вам почитать… чуть позже.

— Жду с нетерпеньем!

На этом разговор иссяк. Евдокия почти не поднимала глаз на Киннама, и он, глядя, как чуть подрагивают ее ресницы, все сильнее ощущал неясную тревогу. Вальс подходил к концу, но Феодор чувствовал, что не может проститься с августой до следующего танца вот так, словно бы ничего не происходило.

— Евдокия! — тихо сказал он. — Что-то случилось? — и ощутил, как она затрепетала в его объятиях.

— Да, — ответила она еле слышно, все так же не глядя на него. — Но, пожалуйста, не спрашивайте меня сегодня ни о чем! Я… не могу это рассказать сейчас… здесь! Я хотела бы… встретиться с вами завтра после обеда. У нас по плану всякие музеи, но я вполне могу никуда не ходить… Просто возвращайтесь после обеда в Кариан, а я пришлю вам свиток, куда подойти, хорошо?

— Договорились! Надеюсь, я смогу чем-то помочь?

— Не знаю, — прошептала она, вздрогнув, и внезапно посмотрела на него почти с мольбой. — Я правда не знаю и… прошу вас, больше сегодня ни слова об этом!

После танца Киннам проводил августу, и Евдокия, оказавшись в кругу своих поклонников, тут же заговорила с Цецом и спустя минуту уже весело смеялась его шуткам. Великий ритор покинул ложу императрицы в сильном беспокойстве. Если уж она решила с ним встретиться частным образом, в ущерб ипподромным мероприятиям, несмотря на то что они решили не афишировать их дружбу, значит, случилось действительно что-то из ряда вон выходящее. Но что?.. Как ни ломал Феодор голову над этим, он ничего не мог придумать.

Танцевать больше не хотелось, и он удалился в бильярдную, где и провел время до Босфорского вальса. Император тоже был в мире зеленых столов и белых шаров, но играл мало, больше разговаривал то с одним, то с другим из высоких гостей. Несколько раз Киннам ловил на себе его взгляд и подумал насмешливо: «В чем вы опять подозреваете меня, ваше величество?» В бильярдной болтали в основном о политике. Феодор слушал вполуха и думал о том, что вся эта возня, слухи и общественное бурление, поднявшиеся вокруг пророчеств о погибели Империи, отставки Кирилла Ласкариса, строительства нефтепровода, помолвки «проданной итальянцам» принцессы и возвращения сокровищ должны, вероятно, доставлять императору немало головной боли. «Пожалуй, Боженино интервью только добавило масла в огонь под этим котлом, — подумал Киннам. — Неудивительно, если август до сих пор зол на меня… Хотя, в конце концов, слухи есть слухи — о ком из императоров они не ходили? Как умный человек он должен понимать, что это неизбежно — толпа всегда найдет повод для недовольства и сплетен… Да вот, даже обо мне ходит полно нелепиц, но я же не бешусь по этому поводу. Дело житейское!.. Но что же такое случилось с Евдокией? Уж не достали ли ее какими-нибудь пересудами?.. Все-таки женщине с таким характером, как у нее, нелегко вести жизнь на вершине общественной пирамиды! Сколько людей завидуют тем, кто носит пурпур, а чему тут, по большому счету, завидовать? Все хорошее, что он дает, можно получить и без него, но сколько к этим прелестям порфиры нагрузки, далеко не для всех посильной…»

Во время остальных танцев с Феодором августа казалась уже гораздо спокойнее. Правда, Венский вальс разрумянил ее больше обычного, и она настолько отдалась танцу, что в какой-то момент великий ритор, кружась с ней по залу, подумал, что сегодня Евдокия танцует самозабвенно: она будто хотела забыть себя и всю свою жизнь с ее условностями, превратиться в другую женщину — может быть, «стать просто женщиной, а не августой», как обмолвилась она в одном из писем в начале июня. Только музыка, только парение, словно не касаясь ногами пола, только полет ощущений почти до экстаза. Им случалось так танцевать и раньше, как это нередко бывает, если в паре оба отличные танцоры, но этим вечером что-то особенное чудилось ему в движениях авгуты, в том, как она взглядывала на него — он мог бы сказать, что это был танец на краю пропасти, упоение на грани отчаяния… Несомненно, это было как-то связано с тем, что произошло с Евдокией, но Киннам, помня о ее просьбе, ни о чем не спрашивал. Он нанес еще один визит в ее ложу в конце бала, немного посостязался в остроумии с Цецем и, наконец, откланялся.

— До завтра, великий ритор! — сказала августа с улыбкой.

Но, прикоснувшись губами к ее руке, он снова ощутил трепет ее пальцев. Внезапная догадка, пронзившая Феодора в этот миг, показалась ему столь невероятной и просто неуместной, что он поскорей отогнал крамольную мысль, которая всего несколько месяцев назад привела бы его в неописуемый восторг. Но мысль возвращалась снова и снова, точно проникший в кровь яд. Он слишком хорошо успел узнать женщин, чтобы не понимать, что означают те или иные особенности их поведения. Но чтобы августа, и притом ни раньше, ни позже, а именно сейчас, когда…

«Нет, я не буду об этом думать! — решительно оборвал он себя, вставляя в щель ключ-карточку от своего номера. — В любом случае завтра все выяснится. А сейчас — спать!»




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия