16 августа 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (19)



В понедельник, 16 августа, когда Афинаида выходила с работы через главный холл библиотеки, ее окликнул швейцар, что-то писавший за своей конторкой:

— Госпожа Стефанити, вас здесь ждут! — и он небрежно ткнул карандашом в сторону кресел.

Девушка оглянулась. Навстречу ей поднялся высокий монах с длинной рыжей бородой, в круглой шапочке и синеватой застиранной рясе.

— Здравствуй… Здравствуйте, Афинаида! — сказал монах, и видно было, что он немало удивлен. — Вы меня не узнаёте? Я Харитон…

— Боже мой! — прошептала Афинаида, и внезапно мерзкий голосок, так долго молчавший, пискнул внутри: «Грех божбы!» — Отец Харитон, те… вас и не узнать совсем!

— Вас тоже, Афинаида, смею уверить. Я бы на улице ни за что не узнал… Вот… — проговорил Харитон и, выдохнув остаток фразы в усы, слегка нагнул голову, улыбнулся, и ласково посмотрел на девушку исподлобья.

— И… какими же судьбами? — спросила она смущенно.

— О, это так просто не расскажешь! — засмеялся монах. — Но рассказать необходимо, так что, пожалуйста, давайте куда-нибудь пойдем отсюда.

— Куда же? В скверик? В кафе?

— Ой, нет, что вы, в кафе неудобно. Да и на улице… Я, знаете, чувствую себя одним из шляющихся по городам монахов, которых все так осуждали всегда… Так что давайте лучше пойдем в Океанариум. Чем по сторонам глазеть, я лучше уж на тварей Божиих посмотрю. Соскучился я по ним в горах ведь… Может, последний раз? Вот... — Харитон опять вздохнул и слегка улыбнулся.

— В каких горах?

— Я ведь давно уже живу в монастыре святого Григория Просветителя, в Арден-Руме. То есть в тамошних горах. Даже числюсь келарем… Да, давно мы с вами не видались, многое изменилось!

— Признаться, из всего нашего прихода я именно вас меньше всего ожидала сейчас встретить в рясе… Только не обижайтесь! — быстро прибавила Афинаида.

— Ну почему же, я все-таки монах, меня ведь отец Андрей постриг, — пробормотал Харитон, словно оправдываясь.

— Да, но… Просто даже многие из самых наших благочестивцев пустились во все тяжкие, даже совсем из церкви ушли… Вот Роман, например, или Ва… ну, не важно. А вы же вообще всегда смеялись над нами, говорили, что у нас секта «мозги в ломбард»! — напомнила Афинаида.

Ей вдруг стало грустно. Вспомнилась жизнь в Михайловском приходе, бесконечное соревнование в благочестии и тогдашний отец Харитон — разбитной малый, кладезь шуток и прибауток, меньше всего походивший на воспитанника отца Андрея…

— Так я и сейчас так сказал бы. И скажу. Но тогда все было, скорее, занятно, чем… серьезно. Мне нравилось смотреть на вас на всех, нравилось наблюдать. Я даже кое-что записывал для себя, какие-то сценки… Потом порвал, никому не показывал. И вообще, Лежнев был интересный тип, такой великий завоеватель с отрицательный харизмой. Ему бы по лесам разбойничать, а не в афинском храме служить… Но, знаете, если бы он у всех на виду или хоть в уголке пил, блудил, грешил, я бы и на минуты не задержался. А он ведь аскетом был! Хотя мне самому тогда вся эта аскеза была до кандила, как говорится.

— Но почему же вы не уходили в таком случае? — воскликнула удивленная Афинаида.

— А интересно было, чем все закончится! Только в итоге самый финал я и пропустил.

— А я… была смешная тогда?

— О, еще какая! Я бы мог изобразить, как вы ходили и говорили, но, боюсь, окружающие неправильно поймут.

Они тем временем дошли до городского Океанариума. Завидев, как монах возится с горстью медяков, Афинаида купила два билета на свою карточку.

Внутри было немноголюдно, большая группа школьников, пришедших на экскурсию, бродила в полутьме от одного аквариума к другому, любуясь ярко освещенными рыбками.

— Ах, как здесь хорошо! — радостно воскликнул Харитон. — Я ведь любил сюда ходить раньше, спокойно тут и… весело!

— Да, рыбы прекрасны! — кивнула девушка. — Даже пираньи кажутся милыми… А уж на игры скатов без умиления просто невозможно смотреть!

Скаты в большом бассейне, действительно, носились из стороны в сторону, махали крыльями и сверкали брюшками с грустными ротиками, словно взятыми от древних трагических масок. Иногда казалось, что не в меру ретивая особь вот-вот вылетит на пол.

— Но к делу, Афинаида, — сказал Харитон. — Я бы хотел, чтобы вы забрали у меня некоторые вещи отца Андрея, не хочу их больше хранить.

— Что?! Какие вещи? — пораженная девушка остановилась, глядя на собеседника широко распахнутыми глазами. — Почему я?

— Дело в том, что отец Андрей перед арестом проживал в нашем монастыре, — начал Харитон медленно и вкрадчиво. — Собственно говоря, я его и рекомендовал игумену. Поручился за него, можно сказать.

— Вы?!

— Да, я.

— Но… разве вы не знаете, что произошло у нас тогда?

— Не знаю. Вернее, знать не хочу. Я пошел в монастырь в надежде забыть все старое. А отец Андрей пришел как нищий, гонимый брат, он просил помощи. Говорил, что невиновен, что произошло страшное недоразумение, обещал потом рассказать. Но я не настаивал, в конце концов, у нас духовник есть…

— Погодите, погодите… — затрясла головой Афинаида. — А как вы вообще-то оказались в монастыре после того, что случилось?

Они стояли сейчас на резиновой дорожке, которая медленно двигалась в стеклянном тоннеле, за стенками которого деловито шныряли рыбы, волновались водоросли, пузырился воздух. Наверху на фоне больших световых пятен были видны хищные силуэты акул, их тени временами скользили по лицам… Было тихо и немного таинственно.

— После того, что случилось? Той ночью? Знаете, когда храм разгромили, когда стали всех допрашивать, выплыло всякой мерзости, то я… как-то окончательно понял, что все это полная ерунда была. Все это благочестие, желтые постные лица, гадкий церковный жаргон… «Воцерковление», «расцерковление»… Я хоть смеялся, а все же думал до того момента, что не может вся эта жизнь быть просто мыльным пузырем, что кое-что тут должно быть настоящее. А оказалось — нет. Хлоп — и ничего! Сразу пронзило такое острое чувство… Вот…

— Так и я это поняла, — невесело кивнула Афинаида. — Только чувство это росло постепенно, и… в общем, это все было ужасно, даже рассказывать не хочу.

— И не надо. Но, понимаете, у меня тут же, рядом с этой болью возникло другое ощущение — что раз все это такая ерунда недостойная, то обязательно ведь должно где-то быть другое, истинное! И я решил, что раз я монах какой-никакой, то попробую жить по-монашески. С тех пор ни разу не пожалел.

— И приютили Лежнева?

— Да. Ну, а что такого? Мы все-таки должны быть милосердными… Да он, собственно, жил как все, ничем не выделялся. Никого не поучал, ни про каких русских подвижников не рассказывал… Только однажды позвал меня к себе и передал сверток. Сказал, что там ценные для него — но ни для кого больше — вещи, и что, если его вдруг арестуют, он хотел бы, чтобы они сохранились.

— И его действительно арестовали? Как же это случилось? Я за новостями не очень слежу, да и не хочется вспоминать все это лишний раз…

Афинаида мысленно даже удивилась, как легко ей удалось соврать и не покраснеть. На самом-то деле она прекрасно знала об аресте Лежнева — в свое время эта новость красовалась в верхних строчках информационных порталов, — как и о том, что нашел его тот самый Сергий Стратигопулос, который поил ее коньяком в ту ужасную ночь. Но почему-то ей не хотелось говорить об этом с Харитоном: в ней крепло ощущение, что он чего-то не договаривает. Почему, в самом деле, он вдруг решил избавиться от лежневских вещей спустя столько времени, да еще приехал ради этого в Афины?..

— Вы не поверите, но я не знаю! — ответил монах. — Ночью раздался стук, крики, сказали, что явилась астиномия. Но все быстро утихло, никто не пришел. А утром выяснилось, что отец Андрей исчез. Окно у него, правда, было открыто, но под ним пропасть, не на крыльях же он улетел… Вот… Ну, а к обеду все-таки нагрянули к нам, всех арестовали, стали допрашивать. Особенно тех, кто с отцом Андреем дружбу водил.

— Почему же вы им тогда этот сверток не отдали? Хотя это, наверное, глупый вопрос…

— Да не люблю я эту публику! Ведут они себя невежливо, похватали невинных людей. Вообще, у них там, в горах, порядки далеко не столичные… К тому же, я дал клятву отцу Андрею, на Евангелии, не отдавать его вещи астиномам. Вот… Да еще мне кажется, что нет в этом узелке ничего такого, от чего рухнет мир и реки потекут вспять. А вы, вот, возьмите, не хочу я его больше хранить. Там тряпки, но и еще что-то завернутое. Просто тряпки я бы не стал вам отдавать, вы же не прачка. Вдруг какие-то ценности?

— Так вы туда даже не заглядывали? — удивилась Афинаида.

— Нет. Чем меньше знаешь, тем легче на душе! Я ведь еще в тюрьме отсидел несколько недель по делу как подозреваемый, меня допрашивали, что я знаю про жизнь отца Андрея... Я им все рассказал без утайки: жил-поживал, ничем не выделялся. А когда стали спрашивать про шпионаж, хурритов, контрабанду — тут я все, молчок. Знать ничего не знаю, честное слово. И даже не стал говорить, что знал отца Андрея раньше, к чему? А рекомендовал игумену потому, что понравился. Вот…

— А потом?

— А потом подержали, да и отпустили. Что им со мной делать? Ни в чем я не виноват!

— Но почему вы именно мне решили отдать эти вещи? — Афинаида задумчиво поглядела на него. — И как вы меня нашли?

— А я не вас искал, я искал хоть кого-нибудь, — смущенно улыбнулся Харитон. — То есть кого-нибудь из наших, лежневских. Но никого не мог найти. А потом набрал в поисковике «Афинаида Стефанити» — и вдруг вижу ваши публикации, сайт Академии… Ну, вот и все.

— То есть, погодите, в каком поисковике?

— Да я, видите ли, попросился к отцу игумену за компьютер, сказал: тоска заела, дайте хоть на мир поглядеть, родных поискать! Он долго на меня смотрел, молчал, но потом все-таки разрешил.

— И что же дальше?

— А через месяц я к нему снова: отпусти, отче, в Афины, сестру повидать. Повидаю и вернусь, ты меня знаешь. Он тяжко так вздохнул и говорит: «Ты меня тоже знаешь, не могу я тебя отпустить, не имею права. Но и держать не могу насильно, делай, как знаешь. Только возвращайся!» Денег мне дал немного, до Дарданелл хватило, и бумагу от монастыря, что я в отпуске, могу без билета ехать на государственном транспорте.

— Ох, а чем же вы питаетесь? — испуганно спросила Афинаида.

— На общественных кухнях, по той же бумаге. Вполне сносно, кстати говоря.

— Погодите… Возьмите вот, не отказывайтесь, пожалуйста… — Афинаида порылась в сумочке и достала несколько купюр.

Отец Харитон слегка вздохнул:

— А я и не отказываюсь. Только мне много не нужно на обратную дорогу, — он взял купюру в пятьдесят драхм и мягко отстранил остальное. — Хорошо быть монахом! Спаси вас Христос за доброту…

— И вы… не жалеете?

— Нет, что вы! — воскликнул Харитон. — Я ведь вот сейчас проехал всю страну, всю Анатолию, море, острова… Столько видел из окна! Все так здорово, радостно, солнечно, только жарко немного. А хочется обратно, в родные горы, привык я там. Я там… с Господом, и мне хорошо. Никогда раньше так хорошо не было, даже в родных Афинах. Но вот, теперь рыбок посмотрел, можно и домой возвращаться. А вещи вы возьмите, мешают они мне. Делайте что хотите, хоть в море зашвырните, но без меня!

С этими словами он снял со спины матерчатую торбу, развязал ее и протянул Афинаиде сверток. Он был небольшой, с кочан капусты, и не тяжелый. Внутри, действительно, было что-то мягкое, но сверху сверток был зашит в черную тряпку, возможно, в наметку от клобука.

«Забавно! — думала девушка, простившись с монахом и бредя к метро. — Ему, видите ли, эти вещи “мешают”, и чтобы их кому-то отдать, он через всю страну сюда приехал, а теперь говорит: “хоть в море зашвырните”… Нелогично как-то. С таким же успехом он мог их любому горцу сунуть в том же Арден-Руме! Тот их точно так же мог бы в ущелье зашвырнуть… или в печь. Наверное, Харитон просто решил за чужой счет попутешествовать! Ну, а мне-то теперь что делать с этим тряпьем?..»

Дома Афинаида распорола гнилые нитки. Верхняя тряпка действительно оказалось наметкой. В нее была плотно упакована старая рубашка и пара носовых платков. В самой же середине лежал накопительный диск. Так вот оно что — тряпки служили чем-то вроде тайника! Не без трепета Афинаида подключила диск к ноутбуку.

— И что же тут, интересно? — пробормотала она, ожидая, пока антивирус проверит содержимое.

Но этого выяснить было невозможно: все оглавление и тексты были на кириллице. «Хм… А если так?» — девушка скопировала кусок текста из одного файла, открыла в интернете «Полиглоссию», задала направление перевода «русский—греческий» и вставила текст в окно. В следующий момент она удивилась уже по-настоящему: переводчик выдал ей какую-то абракадабру на латинице!

— Странно, — проговорила Афинаида. — Так это не русский, что ли? А буквы вроде русские…

Она попробовала скопировать текст из другого лежневского файла, потом из третьего, затем просто названия самих файлов… Наконец, задала автоопределение языка, но результат был тот же: компьютерный полиглот не узнавал ни одного слова.

«Ничего не понимаю! — подумала Афинаида. — Диалект это что ли какой-то? Но тогда переводчик хоть какие-то слова все же узнал бы… Или, может, это какой-нибудь древнеславянский? Нет, мне с этим явно не разобраться. Вот что… Отнесу-ка я это Киннаму! Он же специалист в славянских языках… Вдруг там что интересное? Заодно посмотрю на него лишний раз…»

Она покраснела и вспомнила, что как раз сегодня в столице начался очередной Золотой Ипподром, а значит, великий ритор появится в Афинах только через неделю… и привезет ей коньяк! Она еще больше разрумянилась, на этот раз от удовольствия. Ну вот, у нее теперь тоже есть для него… хм… не подарок даже, а сюрприз. Она отключила лежневский диск от компьютера и убрала пока в ящик стола. Тряпки же без малейшего колебания скомкала и бросила в помойное ведро.


4 комментария:

  1. Что-то похоже,что этот диск имеет отношение к найденному Киннамом в Турции и Москве)

    ОтветитьУдалить
  2. Монах, конечно, не очень хорошо поступил, перевалив на другого свой груз, но зато промыслительно: теперь Афинаида отдаст диск Киннаму, тот расшифрует и перешлет императрице, а она для своего романа все на высшем уровне раследует. Только интересно, что там за язык? Или просто шифр?

    ОтветитьУдалить

Схолия