1 августа 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (16)



«День Толерантности составляющих Империю народов и религий друг к другу» отмечался в Скутари в первое воскресение августа. Это был грандиозный праздник, веселый и бесшабашный, несмотря на то, что он справлялся от силы два десятка лет и был задуман как вполне официозное мероприятие. Идея была проста: собрать вместе представителей всех религий Империи — прежде всего, конечно, православных и мусульман — и дать им посмотреть друг другу в глаза, подержаться за пуговицы, пообщаться. Словно они мало общались в реальной жизни! Однако после ужасного теракта, который совершили смертники из Южной Амирии в 1995 году в Пруссе, облеченные властью мужи решили, что такой день необходим для снятия напряженности в обществе. Общество, впрочем, и само было готово снимать напряжение, что и делало с чисто византийским шиком и детской радостью. Разве могли придумать сценаристы первого Дня Толерантности, что мусульмане и христиане начнут меняться традиционными одеждами, выпивать, балагурить и вообще всячески нарушать благочестивые предписания своих религий? Но ведь это было гораздо веселее, чем слушать выступления благонамеренных ораторов на огромной эстраде, а потом там же наслаждаться творчеством околорелигиозных музыкантов!

Торжества, начинавшиеся в воинском мемориале на Стратилатовом поле — павшие воины разных религий лежали там как бы и рядом, но на обособленных участках, — перемещались на другое поле, специально оборудованное для веселья, и это веселье начиналось почти стихийно. Кроме эстрады здесь были разбиты сотни больших палаток, шатров, шалманов и караван-сарайчиков. Всюду варились, жарились и пеклись традиционные кушанья — и тут христианам, которые поначалу было попытались впечатлить собравшихся монастырской кухней, пришлось, что называется, догонять телегу, ибо конкурировать с турецкими поварами иначе было невозможно. Но постепенно дела господствующего исповедания пошли на лад, и теперь греки, сербы и болгары крутили здесь вертела и помешивали в котлах с энтузиазмом не меньшим, чем «неаскетичные» по определению последователи Магомета. Впрочем, иудейская кухня тоже имела немалый успех, как и мелкие кулинарные филиалы экзотических восточных культов, угощавших посетителей бурым рисом и разнообразной праной.

Как водится, обличенные высокими чинами деятели всех вер, думавшие, что все держится именно на них, были весьма недовольны тем, что праздник принял такой оборот. Поэтому особо «продвинутые пользователи» всех религий знали, что ходить в Скутари — неблагочестиво, некошерно и нехаляльно. И не ходили. Остальные по этому поводу не сильно расстраивались.

Археолог Фома Амиридис и дочь знаменитого основателя сети «Меганикс» Мария Нику осторожно пробирались через веселую толпу. На Фоме красовался чей-то тюрбан с фальшивыми камешками, а на Мари — хурритская головная повязка с подвесками, которая, надо сказать, необычайно ей шла. Это свидание после произошедшей в мае не то чтобы размолвки, но все-таки весьма крупного недоразумения, было для Фомы достаточно неожиданным. Мари позвонила ему накануне, извинилась, что столько времени пропадала и… пригласила повеселиться. Главным поводом для веселья должен был стать, правда, не День Толерантности, а то, что Мари поступила, наконец, в Литературную Академию! Собственно, вступительные экзамены ее практически полностью и оправдывали в глазах Фомы — до него ли ей было? Хотя, с другой стороны, после того как девушка достаточно резко выразила неудовольствие по поводу его «мальчишеского и безответственного» поведения на Кавказе, расстроенный археолог уже подумал, что их отношения закончены. Шутка ли — он чуть не лишился головы, а его же за это и ругают! И кто? Девчонка, которая в двадцать один год и выглядит, и мыслит так, будто ей шестнадцать!

— Я, — сказала тогда Мари, капризно нахмурившись, — по-настоящему поверила, что ты в плену, только когда ты меня не поздравил с днем рождения. Все думала, может, это какая-то мистификация…

Правда, встретила она его по возвращении радостно и тепло, но Фома и ожидал, и надеялся на большее… Хотя почему, собственно, надеялся?

Да, ему полагалось бы в момент выговора, смертельно обидеться на свою избранницу, но… добродушный археолог был не в состоянии этого сделать. Может быть потому, что не был склонен уже воспринимать слова Мари очень уж серьезно. А может быть оттого, что в значительной мере успокоился со своей любовью — еще в прошлом году. Ведь прав был Сергий: не суждено, и не суждено. Выше головы не прыгнешь, да и сердце женское, как горшок, вмещает только одно растение… В конце концов, Амиридис — известный ученый, а значит хоть немного, да философ.

И все же Фома не смог забыть эту странную девушку, почти ребенка. Непонятно, что связывало их и что разделяло. Несколько разговоров, ее легкий флирт и его неизбывная влюбленность, влечение? Невыносимо было представлять, что она может принадлежать кому-то другому. А она любила кого-то еще, несомненно. По всей видимости, безнадежно и безответно. После того памятного вечера во Дворце Муз, когда Сергий советовал ему забыть Мари, а Фома избавился от ее фотографии, многое изменилось. Правда, он почти сразу же умудрился признаться ей в любви, но что с того? Разве стали их отношения теплее? Только эта фраза: «Я тебя буду ждать», — оставляла надежду и вдохновляла. Правда, ненадолго… В грузинских и черкесских ущельях, Фома думал о Мари — как здорово было бы, если бы она его действительно ждала! Вернуться к девушке, которая волнуется за тебя дома… Но время шло, короткие электронные письма от Мари приходили все реже. Да и ему тоже особо некогда было писать — работа, боевые будни, изматывающие поездки вскоре захватили его — да не за этим ли его и потянуло на Кавказ? Мобильная связь в горах почти не существовала, сложно было даже свитки посылать. Потом эта жуткая история с пленом, многомесячное заключение — и опять Константинополь… Мари тогда бросилась к нему и обняла порывисто, но поцелуй в щеку был вполне дружеским, о таком не вспоминают по ночам. И все же они встретились тогда очень хорошо и все шло гладко ровно до того момента, когда Фома стал рассказывать про обстоятельства их пленения.

— Я всегда говорила, что этот Сергий — остолоп, — пробормотала Мари, поджав губы, вечером прислала странное письмо, которое можно было толковать по-разному, даже как полный разрыв…

Но вот, сейчас она опять идет рядом, как ни в чем не бывало, веселая, стремительная, иногда хватает его за руку, чтобы указать на что-нибудь. Какая-то отложенная и невсамделишная пытка! Как тогда, в первый день плена: Фома был приведен к главарю бандитов и увидел в его руках четки боли — точно такие же, как в прошлом августе в музее пыток. Амиридис не смог тогда сдержать грустную улыбку при виде такой коллизии, а его мучитель понял ее по-своему. Он вдруг тоже улыбнулся, бросил в угол веревку с узелками и стал допрашивать на ломаном грузинском, но по всей форме: кто, откуда, и что делает в византийском военном контингенте, если сам не солдат…

— Ой, смотри, что там такое? — опять дернула Фому за рукав Мари.

Они протиснулись поближе. Здесь стояла большая палатка, одна сторона которой была откинута наверх. В глубине была импровизированная сцена, где сидели несколько женских фигур под плотными покрывалами. Аттракцион назывался «Угадай суженую» и заключался в том, что мужчины, стоя в десяти метрах, пытались угадать по смутным очертаниям ту женщину, которую… с которой они пришли сюда.

— Попробуешь? — задорно засмеялась Мари и побежала к кассе. Почти сразу же на голову Фоме надели плотный мешок и развернули спиной к палатке. А когда ему позволили взглянуть внутрь, женских фигур было на одну больше. Но кто же из них Мари?! Они казались почти совсем одинаковыми, не различаясь даже по росту. Фома уже приготовился включить всю свою проницательность, чтобы не доставить зевакам повода к очередному приступу хохота, как вдруг один из стоявших впереди него мужчин громко сказал:

— Вот эта, третья справа! — и, войдя в палатку под барабанную дробь, вывел за руку на свет Божий задрапированную незнакомку.

С нее откинули покрывало: это была Мари! Никто не смеялся, даже сама девушка — она была немало удивлена. Распорядитель переполошился:

— А вы тут, собственно, что делаете, молодой человек? Какой ваш номер, с кем вы пришли?

— Я-то?.. — человек немного смутился.

Тут же выяснилось, что он ни с кем не пришел и даже не заплатил в кассу — и вообще считает, что здесь выбирают невест! Тут уж зеваки повеселились на славу. Но мужчина, не обращая на них внимания, пожал плечами и потянул Мари прочь, все еще держа ее за руку, которую девушка робко и тщетно пыталась освободить.

— Ну-ка отпусти ее! — властно потребовал Фома, становясь у него на пути.

Незнакомец тут же разжал руку.

— А я что, я ничего. Она и сама могла бы сказать, между прочим! Я, похоже, что-то не так понял…

Это был невысокий человек неопределенного возраста, но уж точно за сорок лет, в синей клетчатой рубашке, коротковатых штанах, со всклокоченной черной бородой. Если бы не видавшие виды очки, высоким лбом он напоминал бы Перикла. Но Периклом явно не был.

— Ступай-ка отсюда подобру-поздорову! — грозно сдвинул брови Фома.

— А почему, собственно? Я же угадал! Вот если она меня прогонит, — тут мужчина кивнул в сторону Мари, — тогда пожалуйста.

— Ну, погодите, ради чего ссориться? — быстро проговорила Мари, глянув на обоих мужчин. — Здесь ведь просто недоразумение! А вас как зовут?

— Ефимий… Или просто Фима. Я из Афин, только сегодня приехал.

— Добро пожаловать в Константинополь, Фима! — сказала Мари дружелюбно и, как показалось Амиридису, почти кокетливо. — Так вы один приехали или с подругой?

— Один. Мне, видите ли, как раз подругу и хотелось найти.

— Что же, в Афинах с этим такая проблема? — строго поинтересовался Фома.

— Конечно! Пойди ее найди! Но, если честно, мне просто порекомендовали сюда отправиться, вот я отпуск взял и поехал.

— Кто рекомендовал? — удивилась Мари.

— Это… Это так просто не расскажешь, — потупился Фима.

— Ну, а вы постарайтесь! И вообще, пойдемте-ка отсюда, сядем, съедим по мороженому, а то я уже устала.

Когда все трое уселись за длинный стол, расположенный в тени большого навеса, и заказали мороженое, Фима начал свой рассказ, звучавший весьма странно. Однажды весенним вечером он встретил под Акрополем необычную девушку с рыжими волосами и в широченной юбке. Они долго гуляли по Археологическому парку, сидели на уступах скал, курили, пока, выслушав все истории из Фиминой жизни, девушка не сказала, что ему обязательно нужно поехать в августе в Константинополь, где он и встретит свою судьбу.

— И вы так просто взяли и поехали? — удивился Фома.

— Ну да, что мне? Правда, она под конец еще сказала, что ее зовут Афина и что у нее нету дома… Но ведь это-то просто женская блажь, ведь так?

— Допустим, — согласился Фома. — Но вы же что, так и будете искать свою судьбу наугад, под покрывалом? Нарветесь!

— А как ее еще искать? — пожал плечами Фима. — Так и нужно. А нарваться у вас и без того можно. Я-то думал, нормальный Город, столица, порядок, а у вас тут — электричество! Все бурлит, все чем-то недовольны.

Фома с Мари переглянулись.

— Да что там! — продолжал Фима. — Я ведь даже списался с одной барышней, не совсем уж наобум поехал. Но она сразу начала говорить, как должны одеваться православные, как стричься, придумала мне работу… Словно я нечестивый магометанин, и мне нужно кормить четырнадцать жен! Нет, мне такая жена нужна, чтобы в вопросах веры мы полностью совпадали! Ой, а вы-то сами кто? — спросил Фима, вдруг смутившись. — Здесь все смешалось! Но вы не похожи на последователей Аллаха.

— Успокойся, друг, все рабы Аллаха, — рассмеялся Фома. — Но мы с Мари обычные крещеные граждане. Только вот в церковь редко ходим теперь.

— Ну и зачем вы тогда все это на тебя надели? — строго сдвинул брови Фима. — Я бы ни за что не стал!

— Поаккуратнее, любезный, мы все же на Дне Толерантности, — улыбнулся Фома. — Здесь, кстати, православных зилотов из Общества Рипидоносцев часто изображают дервиши из ордена Мевлана. Вы не из таковских?

— Нет! Я их не люблю.

— Кого?

— Никого! Ни дервишей, ни рипидоносцев.

— Этих-то почему?

— А они в монахов рядятся, хотя сами не монахи! Придумали себе балахоны какие-то… Прямо как во времена Льва Ужасного, которого они так любят!

— Да это же понятно, они духовные студенты, хотят древнее благочестие восстанавливать, — подмигнула Мари.

Но Фима остался серьезен.

— Какое еще благочестие? — нахмурился он. — Это все наука дурацкая да выдумки. Египетское монашество какое-то, пахомиане — выглядит оно вообще странно сейчас. А сами-то скубенты пьют, траву курят и… похлеще еще чего! Если про монахов говорить, то настоящие монахи сейчас только появились, сидят себе в горах и молятся. А про Египет — я думаю, враки это все. Лурис все придумал для своих ученых построений.

— А вы знаете Луриса? — удивился Фома.

— Читал, читал, — закивал Фима, как-то странно двигая головой, что делало его похожим на большого голубя. — Большой выдумщик. И в Бога не верует, я думаю.

— Вот это вы зря! — возмутился Фома. — Я Луриса прекрасно знаю, при всех своих недостатках он… в общем, он вдумчивый ученый!

— Правильно, от ученых-то вся ересь и идет.

— А как же надо?

— А проще надо! «Да-да, нет-нет». Если у нас православие, то православие. А если белиберда многоконфессиональная, то прости-подвинься! Тогда всем надо надеть халаты, плясать вокруг костра и сыпать ладан на шашлык. И на каждом углу поставить статуи императора с неугасимым огнем.

— Какой шашлык? — удивился Фома.

— Почему плясать? — рассмеялась Мари.

— Ну, знаете, в Афинах порой умудряются совершать идолослужение перед статуями всякими. Якобы это очень весело. Эх, все у нас не так идет, никакого различения добра и зла! — Фима с досады даже рукой махнул. — А все из-за того, что все деньги на науку уходят.

— Да вы, я вижу, захватчики там все, в Афинах ваших, — подмигнул Фома.

— Кто?!

— Слышали, наверно, про движение «Захвати Большой Дворец»?

— Нет… А как это? Я же телевизор не смотрю, некогда.

— Да есть такое, короче говоря. И еще Партия Реформ во главе с Ласкарисом.

— А чего они хотят? — заинтересовался Фима.

— Реформ всяких, новых законов. Кстати, сокращения расходов на науку. И вообще… думаю, они сами толком не знают, чего хотят, — Фома почесал за ухом.

— И вообще, они хотят сменить династию! — выпалила вдруг Мари.

Мужчины посмотрели на нее с удивлением, даже с некоторым испугом.

— А на кого сменить? — сощурился Фима. — Если б нам такого государя как Константин Шестнадцатый, который Иоанна Отступника сверг и потом заботился только о вере, то — да! Я — за!

— Как это глупо! — воскликнула Мари.

— Эх, какое там, Ласкарис на Палеолога не тянет, — рассмеялся Фома, — он все-таки теперь глава парламентской партии, он за европейские ценности…

— А, ну тогда пусть они все идут к воронам, — решительно отрезал Фима. — И вообще… это все, кажется, южноафриканцы финансируют, я читал где-то, припоминаю теперь. Да еще извращенцы вроде с ними… Не, уж пусть все остается, как есть, а то как бы еще хуже не было, я эти их «ценности» только через одну принимаю. Это теперь что, аборты разрешить, как в Европе, да?

— Послушайте, но вы ведь вообще, кажется, совсем не разбираетесь в политике! — заявила Мари с жаром. — Ну, чем вам не угодил государь?

— А зачем он в войну ввязался? — сразу нашелся Фима. — Вы бы попробовали в окопах посидеть, особенно зимой! Да и летом не лучшее занятие, кстати.

— Да мы пробовали, представь себе, — промолвил Амиридис. — Занятие, действительно, препаршивое, но другого выхода нет. И не было.

— Фома на Кавказе был, при действующей армии! — вставила Мари и отметила про себя, что говорит это не без гордости.

— Подумаешь, выхода не было! В своем бы доме сначала разобраться. Вот, помните, девки в прошлом году в храме плясали, так им даже не было ничего! И теперь вот, они прыгали у нас под самым Акрополем!

— А вы бы что хотели? — улыбнулся Фома. — Там же начинался греческий театр.

— Я? Наказания! Чтобы было понятно, что у нас православная страна.

— Да, тут я согласна! — внезапно заявила Мари. — Вот и папа мой говорит, что их надо бы высечь! Если б они в мечеть пришли, то…

— Мари! — сказал Фома, строго посмотрев на девушку. — При чем тут твой отец? Они же не пришли в мечеть, заметь. Потому что в мечети такое средство коммуникации сработало бы на отрыв головы! Твоему отцу, небось, тоже бы не хотелось, чтоб сейчас все ходили и кричали, что все плохо, что давай Иоанна Веселого и новую жизни, что девушки неповинно пострадали. Так что очень правильно сделали, что этот демарш не заметили. Я уверен, что решение лично государь принимал.

— Почему?

— Да потому, что это было оскорблением величества и Апостолия принадлежит императорской семье.

Мари посмотрела на археолога внимательно. Похоже, это уже совсем не тот Фома, который краснел, лишь посмотрев на нее или случайно коснувшись! С тем можно было делать все, что угодно, а этот — этот даже отваживается не соглашаться и спокойно отстаивает свое мнение. А, собственно, почему нет? Амиридис, хоть и молод, уже вполне состоявшийся ученый, даже в бороде седина, как будто, пробивается — или показалось?.. Тут девушке почему-то стало грустно. Она внезапно ощутила себя здесь лишней, словно зашла в театр с заднего входа и смотрит теперь на спины актеров. А все так весело начиналось! Надо же было этому Фиме вытащить ее из палатки! Ведь, не будь Фомы, он бы ее, пожалуй, стал замуж звать — с него станется! Мари слегка улыбнулась при мысли о такой перспективе.

А Фома наслаждался уже тем, что сидел рядом с Мари — он теперь умел довольствоваться и этим. Правда, в глубине души жила надежда на то, что когда-нибудь его ожидание будет вознаграждено, но он боялся спугнуть девушку ненужной поспешностью, резким движением, небрежным словом. Он научился теперь смотреть на явления несколько иначе, понимая, что человек может приближаться к цели даже тем, что просто сидит и ждет, вовсе не прикладывая никаких сверхусилий для ее достижения. Если цель правильна, она будет достигнута!

«Надо уметь ждать, — говорил ему Сергий, растянувшись в их темнице на грязном матрасе. — Просто ждать. Замереть и прислушиваться к собственному телу. Или к копошению муравья за стеной. Ведь спешить некуда? Тогда лежи и слушай. Наслаждайся. Тем, что ничего не надо делать, например. Что ничего не болит и что не так уж голоден. Что завтра — новый день, который не несет очевидной опасности. А время-то все равно за нас. Где-то поворачиваются его тяжелые шестерни, и приближается день нашей свободы. Здесь так: или живут в плену несколько часов, даже минут, или несколько месяцев. Год — очень редко».

— Возьмешь меня с собой в экспедицию, рабочим? В Сирию? — спрашивал между тем Фима Амиридиса.

— Стой, дружок, ты же только что говорил, что вся эта наука — полная ерунда? — засмеялся тот.

— Да пусть ерунда, зато хоть на мир посмотрю, я же толком нигде и не был. Может, денежек немного заработаю?

— Ну, уж нет, этого обещать не могу. К нам со всего мира едут, да еще сами платят, только бы взяли. Так что рассчитывать можно лишь на еду. Правда, еда очень хорошая, — подмигнул Фома.

— Ладно, мальчики, вы общайтесь, а я побегу, мне еще с подругой из Академии встретиться надо! — сказала вдруг Мари и поднялась.

В глазах Фомы она заметила прежнюю тоску перед расставанием, всегда внезапным — но уже не такую явную и всепоглощающую, как раньше.

— Я позвоню! — сказала девушка, махнула рукой и побежала прочь.

Мари было невероятно жалко себя. У нее возникло острое и непереносимое ощущение, что жизнь проходит мимо. Кто она сейчас, в свои годы, кроме как дочь знаменитого Омера Никоса? А ведь теперь еще предстоит долго учиться, чтобы заработать себе имя, напоминающее о ней самой, о Мариам Нику, а не об отце. Если только она не выйдет замуж и не сменит фамилию. Но на какую? Девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, что безнадежное чувство к императору в последние годы захватило ее настолько, что о другом человеке думать было просто некогда. И вот, Фома… Он стал совсем другим после плена. Но все же как с ним было интересно! Ее злила теперь его холодная рассудительность, спокойствие и даже некоторая холодность. Причем эта холодность была исключительно надуманной, ведь он ее, конечно же, не разлюбил. Просто отгородился стенкой, из-за которой удобно и безопасно наблюдать. До самых глаз — или, может быть, до пояса, как бывают окопы на войне. Да он ведь и на войну поехал, чтобы построить эту стенку! Интересно, думал он о ней на Кавказе? Ну, конечно, думал, кто бы сомневался. А вот она, пожалуй, вспоминала о нем нечасто. По крайней мере, реже, чем полагалось бы вспоминать о человека, ежеминутно подвергающемся опасности.

«Ну, а чего же он еще хотел? — спросила сама себя Мари, с неодобрением поглядывая на слона, которого проводили мимо какие-то персы. — Чтобы я о нем все время помнила только потому, что он меня любит? Уехал на эту дурацкую войну, чуть головы не лишился по глупости, совершенно не думает о том, каково мне тут!» А ей… каково? Это был тяжелый год, очень тяжелый! Мари была страшно расстроена историей с интервью, перепечатанном в «Мире Ислама», о котором судачили несколько недель. Правда, многие понимали Киннама, по всей видимости, увлекшегося августой — как же, такая женщина! Мари не понимала, и понимать не желала. Не твое — не трогай! Гораздо лучше она понимала императора, который связан кучей всяких приличий и вынужден терпеть все, лишь бы только не употреблять власть в личных целях. Та формула, которую вывел Фима относительно вялотекущей войны и текущих событий, доходила до Мари в другом виде: «Сам воюет, а с ухажерами, что вокруг жены вьются, не может разобраться…» — говорили порой про Константина. Правда, не в доме Никосов — но что с того? Мари ужасно злилась на августу, которая поставила мужа в такое положение. Да еще Киннам нахихикал из этого Кракова… Правда, Фома опять-таки заступился за императора при той их первой встрече, когда почему-то зашел разговор о царственном семействе.

— Мари! — воскликнул тогда Амиридис с чувством. — Не стоило бы тебе повторять уличные сплетни! Как можно бороться с лучами, которые рассыпает вокруг себя прекрасная диадема? Они ей присущи и она без них не бывает, если только не лежит на полке, в футляре! Августейшие между собой разберутся, поверь мне, а вот бесконечно обсуждать их жизнь — нехорошо! Хотя это и неизбежность, признаю.

Но Мари и не обсуждала ничего, вовсе нет! Она, напротив, молчала и по большей части сама домысливала обстоятельства и сцены из жизни Большого Дворца.

Тяжелый год, очень тяжелый. А главное, не с кем толком поговорить, посоветоваться.

— Да, только вот вопрос, при чем тут Фома, — весело пробормотала вдруг Мари. — Уж он-то точно ни в чем не виноват!

Она остановилась и послала Фоме свиток: «Я честно позвоню вечером! Не обижайся :)».





2 комментария:

  1. Как всё лихо закручено!)

    "Она остановилась и послала Фома свиток" Кажется, здесь нужно "Фоме".

    ОтветитьУдалить

Схолия