9 июля 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (9)


Москва поразила Киннама и даже отчасти испугала. Уже пролетая над территорией бывшей советской России можно было почувствовать какую-то опустошенность. Сложно даже было тут что-либо объяснить логически. Вроде бы, такие же поля, как в Турции — их можно было созерцать в просветы облаков. Реки, дороги, города, синие леса. Но все же… чувствовалось, что на всем лежит печать большой беды.

Над Москвой стояла низкая облачность. Когда самолет разворачивался перед заходом на посадку, кто-то из пассажиров издал неясный звук и все, сидевшие по левому борту ахнули, припав к иллюминаторам. Из облачной каши по пояс высовывалась человеческая фигура. Очень далеко, но ее можно было ясно видеть. Человек указывал куда-то рукой. Это была громадная статуя Ленина, венчавшая циклопических размеров Дворец Советов… «Вождь мирового пролетариата» был вознесен на полукилометровую высоту, для своего времени это было самое большое здание в мире… Киннам мысленно представил Юстиниана Великого в таких же пропорциях и улыбнулся. Если бы императора убрали за облака, воинственный Восток, конечно, и не заметил бы его грозного жеста. А этот Ульянов… он, пожалуй, никому ничего и не указывал, просто пролез на небеса в тщетной попытке диктовать там свою волю… Была в этом какая-то поразительная наглость и дурновкусие. А еще чудовищная трата сил и средств, позволительная только в рабовладельческом обществе. Да и то — в гробнице фараона, пожалуй, было больше смысла и фантазии, чем в этом мегалитическом дворце…

В столице новой России было прохладно. Потом уже Киннаму объяснили, что он просто умудрился попасть в полосу такой погоды, которая бывает в июле редко. Прохладный ветерок, дымка, низкие облака, серый, рассеянный свет, от которого зелень кажется синеватой, а серые камни — почти черными. Машина ждала великого ритора у здания довольно убогого аэровокзала с пыльными стеклами в металлических рамах. Феодор сел в нее, и шофер, петляя меж колдобин в асфальте, повез своего пассажира прямо в резиденцию Михаила Ходоровского.

Впрочем, на въезде в город дорога сделалась гораздо лучше, перестало трясти. Киннам внимательно вглядывался в проплывавший за окном пейзаж. Серые и обшарпанные панельные дома, потеки ржавчины, облупившаяся краска… понурые люди, спешащие по делам, блеклые вывески, бесконечные деревянные заборы. Но вот, кажется, современная застройка кончилась, и машина въехала в зону имперских магистралей и пафосных сооружений тридцатых — шестидесятых годов прошлого века. Здесь было просторно, торжественно, но серо и холодно. Громадные длинные здания громоздились над чахлыми бульварами, совершенно подавляя пешеходов своими размерами. Здесь были мощные линии, широкие перспективы, размеренные жесты колоссальных статуй, стекло, сталь, гранит и базальт. Титанические вертикали все собирались воедино и наматывались на громадное веретено Дворца Советов, вершина которого скрывалась в облаках.

— Как же все это строили? — спросил Киннам по-русски сопровождавшего его переводчика, невзрачного человека в толстых очках и мешковатом костюме.

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Это уже почти легенда. Строили двадцать лет, вся страна на этот дворец работала. А вокруг, говорят, целый город из лесов стоял.

Президент Российской Республики разместился в грандиозном сооружении, прямо напротив Кремля. Когда-то его построили для Наркомата Тяжелой Промышленности, и с тех пор эту высотку, рядом с которой Кремль казался игрушечным, называли «Наркоматом». Переводчик, как мог, объяснил Киннаму, что это место — самое удобное для размещения правительства, а Кремль власти хотят максимально восстановить и устроить там музей.

— Вы же понимаете, если там и дальше будет сидеть президент, как сидели прежние правители, то Кремль рано или поздно придется закрыть для публики. И уж точно восстановить ничего не удастся…

Михаил Ходоровский принял Киннама радушно. На столе уже дымился крепкий кофе для гостя и для хозяина, лежали пачки каких-то бумаг.

— Вы извините, я смогу вам уделить всего полчаса, но, надеюсь, мы успеем все обговорить, — улыбаясь и пожимая руку великого ритора, сказал президент. — Дела, все дела. Вас ведь это не удивляет?

— Ну что вы, я все понимаю. Спасибо вам!

Отвечая, Киннам невольно все бросал взгляды за окно, где внизу, как на ладони, лежал древний Кремль, мифическая и сакральная крепость, сердце России — то ли сгусток зла, то ли вместилище благодати… Заметив это, Ходоровский понимающе кивнул:

— Да, все смотрят, хоть занавески вешай. Но я специально выбрал такой кабинет, это важно.

— Почему же?

— Сейчас объясню. А вы пока взгляните вон туда, видите, там разбирают Дворец Съездов и башню Интернационала… Мы, конечно, попытаемся восстановить там как можно больше церквей и соборов, чертежи ведь сохранились. Да, это будут, что называется, новоделы, но лучше так, чем оставить все это убожество и эклектику. Если Кремль — сердце страны, то он должен иметь человеческий вид, и по нему должны ходить люди, не так ли? Вот как по вашему Большому Дворцу… Раньше, кстати, сквозь Кремль даже трамвай проезжал! А правительство там неуместно, для правительства нужны совсем другие и новые здания. Мы и здесь-то, в Наркомате, временно обосновались, просто очень удобно…. Но обосновались надолго, увы… Город надо перестраивать, а это задача не десятилетия!

Киннам понимающе кивнул. Этот город, с высоты Наркомата выглядевший громадным тортом, разрубленным лопатой на неподъемные куски, не вызывал у него положительных эмоций.

— Невозможно строить нормальное общество, когда архитектура столицы приспособлена исключительно для массовых шествий, — продолжал президент. — И когда она прославляет только идею растворения личности в коллективе… Здесь ведь, в центре, ни одной нормальной двери нет, все рассчитаны на грузовики! Вы-то меня понимаете?

— Ну, разумеется! — улыбнулся Киннам грустно. — Архитектура — это важнейшая опора государства. Только я не совсем представляю, как все это теперь перестраивать…

Они оба стояли теперь у громадного, от пола до потолка — а кабинет был в высоту метров шесть, не меньше — окна, и смотрели на Кремль. Он был весь заставлен подъемными кранами, на башнях сверкали новенькие орлы, тут и там вспыхивали синие огоньки газовых резаков, которыми кромсали каркас Дворца Съездов. Перед красной стеной зиял огороженный забором котлован на месте, где недавно стоял мавзолей…

Ходоровский нервно побарабанил по стеклу

— Перестраивать — постепенно, — ответил он тихо. — Постепенно и аккуратно. Все ведь еще необходимо придумать фактически заново. Но первым делом, естественно, нужно снять статую Ульянова. Это ее сейчас не видно, а когда ясное небо, она давит на город и выглядит страшно… Но и это еще очень нескоро.

— А сам дворец? — спросил Киннам, махнув в сторону громадного шпинделя, поднимавшегося уступами к небесам.

— А вот это еще более далекая перспектива… Конечно, его необходимо сломать… Некоторые даже предлагают сделать это немедленно и восстановить на его месте храм, который когда-то там стоял. Идея странная, но… Вы не представляете, что это за сооружение. Там все сверхпрочное и гиперпрочное, даже стекла молотки не берут! Чтобы его снести, придется взрывать поочередно каждый этаж, чуть не каждую комнату… Мне даже кажется, что Сталин над нами издевался. Да, вот так, именно над нами, теми, которые из будущего! Ведь этот Дворец строили таким прочным не потому, что боялись времени. К чему его бояться? Умер человек, и все, ему уже не важно, что тут на земле стоит или разрушается. Нет, они не времени боялись, а нас, которые придут после. Боялись, что возьмем, да и разрушим все их черные замки в одночасье… Поэтому и строили все так, чтобы это невозможно было сделать… Как из людей эту заразу не вытравить, так и бетон рассчитан на тысячу веков. Вот когда сломаем сломать эту дрянь, тогда, наверное, действительно переменимся и сами…

— То есть вы хотите сказать, что народ не отказался сознательно от коммунистической идеологии? — удивился Киннам.

— Если бы! Отказаться на словах проще всего… Но этим ядом до сих пор все пропитано. У нас, к примеру, напрочь отсутствует навык каких-либо коллективных действий, если они не связаны с разрушением или травлей кого-нибудь. Стоит нескольким людям организоваться в общество, партию или компанию, как они сразу же начинают строчить друг на друга доносы… Нас, наверное, еще сорок лет нужно по пустыне водить, да некому, — горько усмехнулся президент.

— Простите… вы обещали рассказать, почему выбрали кабинет с таким видом.

— Видите ли, мне однажды попалась фотография убитых императора и императрицы. Они забрались на крышу Большого Кремлевского дворца и смотрят на город… Наверное, пытаются что-то понять, что-то увидеть такое… Его душу, что ли? Но до чего этот город не похож на то, что видим мы сейчас! И все равно в него надо всматриваться, стараться понять его жизнь… Николай Второй был мудрый по-своему и хороший человек, жаль, оказался в неправильном месте и в неправильное время… Я иногда думаю: а что бы он мог сделать, чтобы не допустить революции?

— Боюсь, что почти ничего, — отозвался Киннам, глядя вдаль. — Или так: все то же самое, что делал, но лет на двадцать пораньше. Только это было невозможно, он слишком плотно был вписан в контекст русской империи, почти никакого простора для маневрирования… И советники были никуда не годные… Вот кто бы ему объяснил, что это уже страшный архаизм — в двадцатом веке обосновывать свою власть религиозными догмами, помазанничеством, и тому подобными вещами. Что нет смысла записывать себя при переписи Хозяином земли русской! Хозяевами должны быть все, должны быть общественные связи, корпоративная культура — тогда государство крепко. А император всего лишь… управляющий, что ли. А иначе получится так: нет хозяина — и ничего нет. Но в России всегда было слишком много религии, слишком много «сакральности». Мы с вами немного говорили об этом на последнем Золотом Ипподроме…

— Да, помню! — кивнул президент.

— Я потом еще сам об этом не раз думал… Вы все хотели подражать Византии, но сути так и не уловили, как мне кажется. Коллективная безответственность в итоге переросла в коллективную агрессивность… У нас была священна царская власть, у вас — фигура царя. Об нее все разбивается. И Ленина не просто так изваяли в бронзе, между прочим. Слишком привычный жест… Вот помните, что я вам рассказывал про болярина Александра, который стал турком? Он пишет русскому царю, а сам боится. Напишешь прямо — не поймут. А приедешь сам — вздернут сначала на дыбу для пущей откровенности. Потом, может, и послушают, но уж точно заточат в монастырь и не выпустят никогда. Сакральный царь, сакральная территория, к ней можно только прибавлять, а убавлять — ни-ни… Ой, извините! — спохватился вдруг Киннам, хотя президент слушал его внимательно и не перебивая. — У вас может создаться впечатление, что я приехал сюда, такой умный, и читаю лекцию, о которой меня никто не просит. Это не так. Но меня просто настолько впечатляет и удручает увиденное, что… Простите!

— Что вы, что вы, мне очень интересны ваши мысли, — Ходоровский сделал успокоительный жест рукой. — Возвращаясь к нашему прежнему разговору, даже хочу заметить, что я бы очень хотел прочитать ваши историософские соображения в новом учебнике истории.

— Нет, что вы! — смутился Киннам. — Это уже будет другой жанр, не история, а публицистика.

— И все же, историк ведь должен что-то объяснять и имеет право порой высказывать свои мнения?

— Да, но они не могут предназначаться для заучивания, — усмехнулся великий ритор.

— Хорошо, пусть они вызывают споры. Споры — это великолепно, мы от них здесь тоже совершенно отвыкли. Вы думаете, здесь все уже решено? О, уверяю вас, котел только начинает закипать. Только появляются мнения, теории, безумные проекты… У нас ведь до сих пор не определились точно, кто такой президент и зачем он нужен… А… наши эмигранты у вас, кажется, причислили Николая Александровича к лику святых?

— Ну да, — кивнул Киннам. — Некоторые даже до сих пор всерьез считают его последним православным императором.

— А вот в Сибири к нему другой отношение, — заметил Ходоровский. — Его гробницу, конечно, почитают, но сказывается неприязнь боковой ветви семьи, к которой перешла власть. Даже порой говорят: сам отрекся, и поделом ему, едва не загубил русскую монархию… И духовенство тоже не хочет лишний раз выпячивать роль светского правителя…

Они еще поболтали немного, потом президент подвел Киннама к столу и они быстро выпили почти остывший кофе.

— Удачи вам! — сказал Ходоровский, пожимаю великому ритору руку. — Мне кажется, мы с вами станем друзьями. Надеюсь, мы сможем обеспечить все необходимое для ваших изысканий.

— Благодарю вас! — отвечал Киннам. — Рад что мы пообщались так вот, запросто. Я ожидал здесь увидеть другие церемонии, нам же такое рассказывали про Москву... А у вас как-то все легче. По-византийски, я бы даже сказал.

— Однако, уж что-что, а церемонии у вас любят! — подмигнул Ходоровский.

— Да, но, как вы заметили, только тогда, когда они уместны.

— Да, я заметил…

Перед тем как посетить хранилище древностей, называвшееся здесь непроизносимым словом «спецхран», Киннам немного прогулялся по центру города. Идти было недалеко, вызывать машину не хотелось, да и посмотреть на Москву вблизи было очень любопытно.

Великий ритор брел по широким и относительно пустым улицам и пытался понять, что ему напоминает этот город. Наверное, сон о марсианском нашествии. Если бы, действительно, на землю прилетели пришельцы, пожили здесь несколько десятков лет, обустроились, а потом внезапно исчезли, следы их пребывания едва ли выглядели более странно. Громадные здания, арочные проезды, монументальные лестницы. Перспективы прямых, как стрела, улиц, собирающиеся в точку на горизонте… И тут же огромные пустые постаменты, кое-где на стенах — следы вывороченных с мясом каменных досок. Граффити на незнакомом и едва ли существующем языке… И повсюду песок, мусор, пыльные стекла за сетками и решетками, непременные полуподвальные окна с приямками… Но вот и кусочек старого города — на Варварке специально, для контраста, оставлено несколько старинных палат. Они давно не белены, так что по цвету почти слились с имперскими мегамонстрами. А архитектура у них странная… Хотя чего же странного для страны, где полгода зима! Заросли печных труб на крышах, большущие выносы кровель, узкие окошки, наверняка низкие потолки…

Немного отойдя от Кремля, Киннам решил заглянуть в переулки: Боже, какой контраст! Ветхие, едва ли не покосившиеся жилые здания. Громадные очереди в продовольственные магазины. Убогие вывески, потрепанные и выцветшие. Но уже появляются яркие пятна — среди них Киннам, почему-то с неудовольствием, отметил ярко-алую рекламу Меганикса…

Спецхран еще ближе познакомил великого ритора с коммунистическим бытом. Это было просторное здание пятидесятых, примерно, годов, но с узкими, забранными в несколько слоев решетками, окнами. Внутри — длинные, полутемные коридоры с продранным линолеумом, грязным пластиком на стенах, и почему-то с неработающими автоматами «Газированная вода». Перед ним открылась грубо обитая листовым железом дверь.

— Вам сюда, — сухо сказал охранник. — Знакомьтесь.

В небольшой, ярко освещенной комнате Киннама ждали двое: невысокий белобрысый человек с русой челкой на лбу, представившийся Сергеем Сергеевичем, и угрюмый, седой Павел Петрович в синем халате и толстенных стеклах с черной пластмассовой оправой. Это были ответственные хранители. Они пожали Киннаму руки и тут же усадили его за длинный некрашеный стол, почему-то изрезанный в некоторых местах ножом и исчерканный посторонними надписями.

Сергей Сергеевич принес Евангелие, а Павел Петрович включил направленную лампу. Киннам надел нитяные перчатки и раскрыл кодекс в драгоценном золотом переплете, который — о ужас! — сразу от переплета отделился.

— Ой, да вы не пугайтесь! — хохотнул из-за спины Сергей Сергеевич. — Это у нас тут просто случай был… еще в тридцатых годах. Сантехник позарился на золото, разбил витрину и оторвал переплет. А блок за шкаф забросил, в самую пыль. С тех пор так и не переплели заново!..

— Да это вообще чудо, что оно сохранилось, — буркнул Павел Петрович. — Если бы не мировая известность, давно бы спалили, а рыжуху бы под молоток…

Остромирово Евангелие! Сейчас, перебирая толстые пергаментные страницы, на которых можно было даже разглядеть следы укусов оводов, терзавших телят в незапамятные времена, Киннам вспомнил чувства, захлестнувшие его в Афинах, как только стало ясно, что же именно нужно искать в Московии. Это была его новая невероятная удача. Евангелий допетровской эпохи сохранилось чуть более десятка, и некоторые не так давно были изданы факсимильным способом, малыми тиражами, для научного использования. И вот, просматривая изображения Остромирова Евангелия, великий ритор испытал настоящий удар током: между страниц, как бы отделяя одну часть от другой, был вставлен лист со знакомой восьмиконечной звездой — точно такой же, как в рукописи Аль-Руси! Лист явно из другой рукописи — если вообще из рукописи. К тому же, рисунок был выполнен весьма неискусно, совершенно не в стилистике древних мастеров. Да-да, именно рисунок… Кривоватая звездочка была заполнена какими-то странными аляповатыми узорами. А всего таких вставки оказалось четыре! Долго разглядывал их великий ритор, изучая с лупой каждый миллиметр и сетуя на невысокое качество советской «высокой печати»… Пока не понял отчетливо, что теперь он должен воспользоваться любезным приглашением президента и съездить в Москву, захватив ультрафиолетовый сканер…

И вот, заветные листы в его руках! Ну, конечно, так и есть, перед ним палимпсест. Кто-то тщательно, хоть и небрежно, соскреб то, что первоначально было изображено внутри звездочек, да так, что потом пришлось подправлять и контур. Но те звездочки, которые были нарисованы Аль-Руси, содержали… Да, бесспорно, они содержали текст — в окошечко сканера Киннам мог различить некоторые буквы. Но не более. Похоже, здесь нужна была совсем другая аппаратура. И свермощный компьютер…

Великий ритор откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками в задумчивости. Сидение предательски скрипнуло, тут же открылась дверь в другую комнату, откуда высунулась голова Сергея Сергеевича.

— Вы, смотрю, уже закончили? — весело осведомился коротышка.

— Пожалуй, да, но у меня появилась куча вопросов.

— А с вопросами, пожалуйста, сюда, побеседуем.

Он провел Киннама в комнату, значительно меньшую первой, которая оказалось мастерской. Повсюду лежали, висели и стояли древние книги, иконы, холсты, тут же были расставлены допотопные механизмы, разбросаны краски и инструменты. Вкусно пахло олифой и еще чем-то химическим. Однако за шкафчиком, оклеенным сзади фотографиями из журналов, все было проще и уютнее. На небольшом столике, покрытом разложенной газетой, стояла большая бутылка мутной жидкости и лежали непонятные снеди, из которых Киннам опознал только жирную селедку.

— Вы уж не побрезгуйте, мсье Киннам, — оправдывался Сергей Сергеич, — мы впервые видим иностранца, да еще здесь! Да еще такого, который по-русски говорит!

— Да уж, — кивнул мрачный Петр Петрович.

Он поднес Киннаму толстостенный стакан, от которого пахнуло чем-то как будто винным, но не особо аппетитным. Отведав жидкость — его новые друзья называли ее портвейном, — Киннам понял, что второй порции не переживет.

— За дружбу! — произнес Сергей Сергеевич и все сдвинули стаканы.

Хранители были явно довольны. Выпив до дна, они сразу налили по новой.

— Нет-нет, пожалуйста, мне больше не нужно, — извиняющимся тоном проговорил Феодор, — мне еще сегодня идти… Да и вообще, честно сказать, очень непривычный напиток.

Павел Петрович кивнул и понимающе крякнул. Сергей Сергеевич захохотал:

— Понимаю, у нас тут все специфическое! Но мы ничего, как-то привыкли. Мы ведь, между прочим, профессиональные реставраторы, я двадцать лет этим занимаюсь, а он вот — уже тридцать… Всякого повидали… Зарплата маленькая, но вот сейчас люди начинают просить: напиши икону, напиши икону! А что, я могу! Вот, может, жизнь и наладится! — веселый Сергей Сергеич снова полез чокаться.

— Да, между прочим, он классный мастер, — заметил Павел Петрович, что-то жуя.

— Не сомневаюсь. А скажите мне пожалуйста, есть ли здесь оборудование для чтения палимпсестов?

Сергей Сергеевич отрицательно замотал головой.

— Вот оно, оборудование, — приподнял свои очки Павел Петрович. Он уже зарумянился. — Если буквы как-то видны, можем прочитать. А если нет, то… Тогда свое привозите. Да подарите нам потом, если не особо нужно… А вы что, нашли палимпсест?

— Думаю, да, — кивнул Киннам.

— Так у нас в таком случае самый первый вопрос задают такой: нужно ли вообще его читать? — объяснил Сергей Сергеевич. — Вам, наверное, это сложно понять… Можно на ты? Ты, сэр Федор, многого здесь не понимаешь, наверное. А вот мы бы у вас ничего не поняли, зуб даю…

— Ты не представляешь, — подал вдруг голос, обращаясь к Киннаму, Павел Петрович, — что здесь творилось раньше. Костры из древних книг! Мартены из икон, мощей, облачений — все пытались золото из риз выжигать, да какое там золото? Потом и современные картины стали жечь, и книги. Чуть что кому не так покажется — под запрет, под нож, в огонь! Вот ты видишь этого человека? Он же десятки икон спас сам, по своей инициативе. Они ведь и здесь, у нас в спецхране, никому не нужны были! Хочешь, в хранилище тебя сведу? Не поверишь, какие там условия… Эх…

— Сэр Киннам! — вдруг обратился Сергей Сергеевич настойчиво-просительным тоном. — А ты можешь достать в Афинах хорошие минеральные краски? Здесь ведь сейчас ничего нет, не можем цвета подобрать при реставрации, а если получается, то это все равно не краски, а барахло!

— Да ты погоди, погоди, скоро все у нас будет… Было же когда-то! — воскликнул Павел Петрович и как-то затуманился, уронил голову на грудь.

— Конечно, конечно, — поспешно закивал Киннам, я вам вышлю, как только доберусь до Афин.

— Мы заплатим, не думай! — заморгал белесыми глазами Сергей Сергеевич, оторвавшись от блокнота, в который он быстро записывал адрес.

— Да чем ты заплатишь…

— Ну, что же, мне пора… ребята. Так ведь у вас говорят? — с улыбкой сказал Киннам.

— Да! Так! — вскочил с места Сергей Сергеич. — Хороший ты мужик, Федор. А то посидел бы еще?

В ответ Киннам только улыбнулся. Осторожно, чтобы ничего не уронить, поднялся из-за стола и обогнув шкаф, направился к выходу. Но не дошел, остановившись, как вкопанный. Прямо перед ним, на деревянном станке, стояла знаменитая икона «Госпожа Дома».


— Это… что? — спросил великий ритор сдавленным голосом.

— А, это византийский артефакт, очень древний, — объяснил, появившись из-за шкафа, Сергей Сергеич. — Потрясающая работа, правда? Он запрыгал вокруг иконы мячиком, пытаясь развернуть ее к дневному свету. — Это лучшее, наверно, что у нас здесь есть! Великолепно, изумительно!

— Да, но это, конечно… копия? — почти прошептал Киннам.

Он уже успел заметить, что там, где полагалось бы стоять подписи Болоньезе, никакой подписи не было.

— Ну, что вы, подлинник! — засмеялся Сергей Сергеич и лукаво посмотрел исподлобья. — Обижаете! 

— Да, но…

— Эту икону украли у вас в тысячу двести пятом крестоносцы!

— А разве… она не в папской резиденции?

— Да нет, вот там как раз копия. Это известная история… Ну, у нас, по крайней мере. Государь Алексей Михайлович, пусть земля ему будет пухом, приказал выкупить у папы подлинник за любые деньги. А Пий тогда в деньгах нуждался, ну вот и… У нас об этом все знают… Я имею в виду, искусствоведы. Хотя много ли нас теперь осталось? Э-эх! — и он только досадливо махнул рукой.

«Однако здесь есть от чего прийти в смятение! — думал Киннам, покидая спецхран. — Сколько еще всем известных тайн хранится в этой странной стране? А ведь история неприятная… Может быть, если это действительно подлинник… Черт, я от растерянности даже забыл спросить, была ли экспертиза!.. Хотя, собственно, что мне до того? Не я ведь приписываю этой иконе магическую силу! Впрочем, если разобраться, то император тоже не может ее так воспринимать. И к тому же мне нет до этого дела. Пока, по крайней мере».

Как ловко он умудрился вставить это «пока» во внутренний диалог с самим собой! На самом же деле Феодору стало неуютно. Он вдруг почувствовал, что история с подменой иконы вполне может обрасти иными смыслами — такими, что окажут влияние на жизнь всей страны, а значит, и на его собственную…




4 комментария:

  1. А памятник Ленина прикольный на фото. Прямо Минас-Тирит. Только Ленина убрать:)

    ОтветитьУдалить
  2. Скажите,помнится было в главе про великого ритора в Турции о том,как в Киннама стреляли. В дальнейшем эта история получит продолжение?

    ОтветитьУдалить
  3. с Госпожой дома это вы ловко, не ожидал :) так держать!

    ОтветитьУдалить

Схолия