8 июля 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (8)



Почти неслышные шаги по ковру и осторожный шепот:

— Ваше величество?

Евдокия открыла глаза. Кувикулария улыбнулась ей:

— Вы не спите?

— Нет. Что ты хотела, Ася?

Анастасия, молодая девушка, служившая августе второй год, постепенно освоилась и уже не была такой трепетно-робкой, как в первые месяцы работы во дворце. Евдокия с удовольствием обнаружила в ней довольно острый ум и чувство юмора, наблюдательность и хороший литературный вкус. В последнее время августа нередко давала девушке читать книги из своей библиотеки, по вечерам за чаем они обсуждали прочитанное, и Евдокия получала от этих бесед больше удовольствия, чем от встреч с профессиональными писателями. Попутно выяснилось, что Ася пишет стихи, причем, как оказалось, весьма талантливые. Августа даже подумывала о том, чтобы привести ее на одну из встреч с «парнасцами» и представить литературному бомонду.

— У вас сегодня вечером встреча в «Парнасе», вы не забыли? Уже пятый час и я подумала — вам же надо причесаться, одеться…

Августа поморщилась и спустила ноги с дивана. Она действительно забыла о нынешнем вечере в дворцовом ресторане, где обычно проходили встрече с писателями и литературные чтения.

— Знаешь, Ася, — задумчиво сказала она, глядя на кувикуларию, — я сегодня туда идти не хочу. И вообще… я об этом почти никому не говорю, но тебе сейчас признаюсь: мне до смерти надоели эти литературные посиделки! Почти каждый раз ощущение, что я зря теряю время.

— Значит, вы совсем больше не будете туда ходить? — девушка удивленно взмахнула ресницами.

— Буду, но… не так часто, как раньше. Думаю, только на слушания новых авторов… и на Цеца, конечно. Аплухир тоже хорош, но он редко появляется на нашем Парнасе, после того как они устроили ему такой «теплый» прием… Я ведь рассказывала, как они встретили «Крестоносцев» в прошлом году?

— Да-да, я помню!

— Я хотела было подключить к этим встречам кого-нибудь из молодежи, Катерину… но ей все было не до того: последний год в школе, экзамены, жених, — августа улыбнулась. — А теперь вот каникулы, так она то в Афинах, то в Италии…

— О, я как раз хотела спросить: все нормально, хорошо долетели?

— Да, она звонила буквально час назад. Уже едят римскую пиццу!

Кувикулария засмеялась, и черные кудри, обрамлявшие ее круглое лицо, весело затряслись.

— Если она еще позвонит, передайте им, пожалуйста, от меня привет!

— Обязательно! Так вот, я подумала и решила... Просто бросить наших «парнасцев» было бы с моей стороны жестоко, как ты понимаешь, поэтому я решила на те встречи, куда я ходить не буду, посылать тебя.

— Меня, августейшая?! — Анастасия широко распахнула светло-карие глаза.

— Да-да, тебя, — с улыбкой кивнула императрица. — Вот сегодня как раз и начнешь. Сегодня, кажется, Аналектос собирался свою новую поэму читать. Скажи им, что я послала тебя вместо себя, а потом мне расскажешь, как все прошло… Да я тебе даже рескрипт сейчас выдам, на случай, если они не поверят, — Евдокия подмигнула девушке.

— Ой, но это… так неожиданно… — кувикулария все еще не могла опомниться. — Вы думаете, я справлюсь с ролью вашего представителя?

— Уверена в этом. Принеси-ка мою гербовую бумагу, ручку и печать.

Спустя четверть часа взбудораженная Ася, получив инструкции, убежала готовиться ко встрече с «парнасцами», а Евдокия снова улеглась на диван и закрыла глаза. Ей стоило больших усилий общаться с кувикуларией как ни в чем не бывало, равно как и со всеми остальными, с кем случалось иметь дело. Разве что перед препозитом не удавалось полностью скрыть свое настроение, но это как раз было не страшно — Евгений все равно никому бы ничего не сказал. Августа была довольна, что дети улетели в Италию. Помимо Рима, Катерина с Луиджи собирались побывать в Венеции, Равенне, Флоренции, Милане и Турине; Кесария они взяли с собой, хотя принцесса торжественно пообещала, что если брат будет ее «донимать», она отправит его обратно домой; принц сделал постное лицо и не менее торжественно пообещал вести себя хорошо, но за спиной у сестры весело перемигнулся с Луиджи. Константин пропадал то в Синклите, то на каких-то совещаниях и встречах, каждый день задерживаясь допоздна, и впервые в жизни Евдокия была этому рада. Она ни с кем не встречалась и никуда не выходила; чаще всего императрицу можно было найти в личных покоях, в кабинете или на террасе с ноутбуком, а по вечерам, когда солнце склонялось к закату, она подолгу ездила верхом по дворцовым паркам.

За несколько дней, прошедших после рассказал Катерины о «девушке Киннама», вся жизнь Евдокии перевернулась — августа раньше и не представляла себе, что такое возможно. Но вот, она оказалась лицом к лицу с жестокой реальностью: ее много лет любил один из лучших мужчин, каких она когда-либо знала, человек, который понимал ее лучше, чем кто бы то ни было, она отвергла его чувства и предложила дружбу, он смирился и принял это предложение, — а теперь, когда он, по-видимому, полюбил другую женщину, августа поняла, что сама любит его! Она больше не могла обманываться: чувства и мысли, всколыхнувшиеся в ней от рассказа дочери, были вполне однозначны…

О да, конечно, услужливый внутренний голос тут же шепнул, что не все еще потеряно, что так быстро разлюбить ее Феодор вряд ли мог, что он просто банально нашел ей замену для утешения, а если теперь пообещать ему взаимность, он снова будет у ее ног… Но это, разумеется, относилось к области невозможного. Какую взаимность она могла ему пообещать? Даже дойдя до всего, они остались бы только любовниками, что означало бы жизнь среди сплетен, пересудов и косых взглядов, развал семьи — вряд ли дети поняли бы августу, не говоря уж о муже, — и в конечном счете никакого счастья. Счастья не было бы даже в том случае, по придворным меркам маловероятном, если б им удалось сохранить связь в тайне: жизнь с постоянной оглядкой, тайные свидания и — горечь, горечь… Евдокия не представляла, как жили все те августы, у которых были любовники. Правда, у многих из них и мужья имели любовниц — наверное, это облегчало существование… И все-таки в этом была огромная, просто нечеловеческая неправда: по сути, эти женщины расписывались в том, что самое дорогое для них это не любовь и не семья, но власть и положение в обществе, — а их любовники и мужья соглашались существовать на вторых ролях. О какой же любви в таком случае могла идти речь? Только о любви к пурпуру...

Единственным честным выходом из такого положения были бы развод и новый брак с любимым человеком. Несмотря на сетования перед отцом на то, что ее жизнь проходила до сих пор в исполнении разных придворных ролей и эта игра ей порядком надоела, Евдокия ясно понимала, что в ней слишком много любви к пурпуру и ко всему, что он дает, — и однако, ее рука вряд ли дрогнула бы, подписывая отречение, если бы действительно пришлось выбирать между личным счастьем и порфирой. Но развод был невозможен. И главной причиной была не любовь к детям, не чувство долга перед семьей или, бери выше, перед Империей, не боязнь пересудов — в конце концов, Катерина уже выросла, Кесарий лет через пять станет вполне самостоятельным человеком, а Империя переживала и не такое. Притом, в отличие от мужа, августа не ощущала собственной мистической связи с этой самой Империей… Разве что когда возвращались сокровища? Но это, скорее всего, было просто возбуждением и трепетом перед величием момента, равно как и ощущения, испытанные когда-то при коронации…

Главным было то, что Евдокия никогда не смогла бы нанести мужу такую рану — потому что любила и его. И это было самым непонятным для нее во всем происходящем. Как можно любить сразу двоих? Еще недавно ей казалось, что они оба ей нужны по-разному — один как любимый муж, а другой как хороший друг, а теперь…

Когда она думала о том, что почувствует Константин, если — когда — узнает, что она влюбилась в другого, ей становилось так мучительно больно, что хотелось просто исчезнуть с лица земли. Евдокия ненавидела себя за то, что готова причинить ему такую боль, нанести такое смертельную обиду… и в то же время злилась на него. Ведь теперь он, конечно, станет в позу оскорбленного — и будет в своем праве! В самом деле, разве не предупреждал он ее с самого начала, чем может кончиться ее дружба с великим ритором? Получается, он опять прав, а она виновата… Но что это меняет? Пусть даже она кругом виновата, а он кругом прав — хоть это и неправда! — но… попытается ли он хоть немного понять ее? До сих пор он и не пытался, только все больше отгораживался в свою политику, в бесконечные государственные дела и заботы… Даже Арванитакис увидел это отчуждение между ними, когда писал осенью очередной семейный портрет! Да и разве все началось сейчас, или осенью, или даже на Золотом Ипподроме прошлым летом? Нет — это началось гораздо раньше, отец прав! Но Консту всегда все устраивало… и он, видимо, считал, что и ее все должно устраивать… просто потому, что когда-то ей сделали такое неслыханное одолжение, выбрав невестой для будущего василевса?.. Как там говорил скучный дипломат в недавно виденном фильме: «Любовь это прекрасно, но, видишь ли, дорогая, мы давно уже взрослые занятые люди, у каждого из нас важные обязанности, и…»

Впрочем, быть может, Конста не станет ни в какую позу. Возможно, он будет снисходителен — как прошлым летом, когда она вернулась после прогулки с Феодором в три часа ночи… И Евдокия уже заранее ненавидела это его снисхождение и всепрощение. Но если б он оскорбил ее или даже ударил — хотя такое совершенно невозможно представить, — или просто не простил, навсегда отгородившись стеной сухого отчуждения, разве это было бы лучше?

— Мне не нужны ни снисхождение, ни прощение, ни месть, — прошептала она с горечью, взглянув на портрет мужа, висевший в простенке между окон. — Мне нужно понимание. Но как раз его-то я и не получу.

Хотелось плакать, но слез не было.

Она должна бороться с «преступной страстью» — но ради чего? Ради того, чтобы все было по-прежнему — чтобы опять играть все эти роли, быть божественной августой, женой императора, матерью наследника, общественной персоной… Ведь у нее «все есть», чего же ей еще надо?!..

Она снова закрыла глаза и стала думать о Феодоре. Вспоминала разговоры и переписку с ним, его улыбку, взгляды, прикосновения, танцы и безумное танго над Босфором, тот единственный поцелуй… Интересно, если бы тогда… если б тогда она чувствовала то, что сейчас, и… позволила бы ему все, как обернулась бы ее — их — жизнь?..

Нет, конечно, она должна его отпустить. Она не имеет ни права, ни возможности держать его возле себя, точно комнатную собачку. Они друзья, и она должна позволить ему быть счастливым. И дружески порадоваться его счастью с этой Афинаидой, если он…

После рассказа дочери Евдокия в тот же вечер забила в интернет-поиск «Афинаида» и, за незнанием ее фамилии, «Повесть об Исминии и Исмине» — и тут же получила несколько ссылок на научные работы аспирантки, а потом обнаружила и ее страничку на «Византийской Академии». Афинаида Стефанити оказалась вовсе не юной девушкой, как можно было заключить со слов Катерины, а ровесницей августы. Правда, не выглядевшей на свои годы — впрочем, как и Евдокия, — красивой, хоть и не «богиней», если только позволительно судить об этом по единственной небольшой фотографии… Августа смотрела на молодую женщину с огромными зеленоватыми глазами и ощущала, как ее сердце угрызает безумная ревность. Ни разу в жизни прежде Евдокия не чувствовала такого — ведь даже когда муж был к ней не слишком внимателен, он все равно любил ее, только ее одну, и она это знала. Но теперь… Боже, какое невыносимое мучение!

Августа повернулась на бок и свернулась калачиком. Ее начинало лихорадить. Если б она не пряталась сама от себя так долго, если бы разобралась в своих чувствах раньше!.. Как отпустить его, как отдать его другой, когда она так хочет его — безумно, до дрожи, до боли? Как позволить ему целовать, ласкать и называть «своей» другую, когда от одного воспоминания о его поцелуе ее бросает в жар? Как уступить его другой, если он так ей нужен, если она хочет, чтобы он открывал свою душу, мысли и чувства ей, а не другой?.. А если он женится… будет ли он так же нуждаться в ее дружбе, как сейчас? Будет ли он писать ей такие же подробные и интересные письма, как теперь, когда он проводит вечера дома один, без любимой жены? Не суждено ли их дружбе окончиться, не успев толком начаться?..

И все-таки она должна его отпустить. Она его уже отпустила, когда второй раз предложила ему дружбу. Но даже и не желай она отпускать, ей все равно не удержать его, если он действительно полюбил другую.

И тут Евдокия, наконец, заплакала.


4 комментария:

  1. Ну вот. Маячащий уже было на горизонте хэппи-энд унесся в заоблачную даль...

    ОтветитьУдалить
  2. Хе-хе, я думала, она в первую очередь разозлится. Сужу, наверное, по себе.))

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. м.б. она бы и разозлилась, если б не была сильно влюблена.

      Удалить

Схолия