23 июля 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (15)



Иоанн Арванитакис был придворным живописцем уже двадцать восьмой год, получив эту должность неприлично рано — в возрасте двадцать трех лет, после того как в рамках конкурса молодых художников, проводившегося в столице каждые три года, нарисовал портрет принца Константина, нынешнего государя. Вероятно, он был единственным современным художником Империи, чьи картины знал каждый византиец. Написанные Арванитакисом портреты августейших супругов тиражировали тысячами, они висели в государственных и частных учреждениях, в школах, институтах, больницах и детских садах, в присутственных местах, библиотеках, порой даже в магазинах и ресторанах, если их владельцев обуревали патриотические чувства. Учреждения побогаче, вроде известных университетов или академий, позволяли себе заказывать полотна у самого Иоанна, другие довольствовались копиями, а большинство — репродукциями. Впрочем, многие другие шли в ногу со временем и предпочитали живописи фотографию, но проведенное несколько лет назад группой аспирантов из Смирнского Университета социологическое исследование показало, что живописные портреты августейших были все же популярнее. Порой их портреты заказывали у Арванитакиса и частные лица. Словом, он почти никогда не сидел без работы, был одним из самых высокооплачиваемых и богатых художников Империи и содержал на свои средства в Константинополе художественную школу.

Он рисовал императора и императрицу, порфирородных детей, официальных членов императорского Дома и просто родственников, даже придворных вроде препозита или кувикуларий. Он рисовал виды дворцов и виды из дворцовых окон, дворцовых котов и пейзажи дворцовых парков. Он рисовал бега на Золотом Ипподроме и торжественные придворные мероприятия, праздничные выходы августейшего в храм Святой Софии и милые сценки домашнего быта императорской семьи. Конечно, он рисовал и портреты других людей и другие пейзажи; помимо обширной придворной мастерской, он имел и собственную, в доме на европейском берегу Босфора, где мог заниматься чем вздумается, и нередко дарил знакомым небольшие картины или рисунки, созданные в часы, когда ему хотелось просто развлечься.

Хороший художник должен уметь рисовать не только приятных ему людей, но и глубоко несимпатичных — таких он даже особенно должен уметь рисовать, чтобы личные чувства не замутняли остроту взгляда. Можно добавить — и не мешали объективности, но объективность любили далеко не все модели. Арванитакис всегда радовался, когда слышал из уст заказчика пожелание: «Нарисуйте меня как я есть, без прикрас», — такие портреты всегда выходили интереснее, живее и достовернее тех, на которых люди представали в том или ином «подобающем» образе. И все-таки куда чаще он получал заказы написать портрет, подходящий к конкретному случаю, в определенном интерьере и одежде. Впрочем, только в первые годы одежду выбирали по своему вкусу заказчики; позже Иоанн получил право сам указывать им, в какие цвета и ткани лучше одеться. Но лишь того, кто просил: «Нарисуйте меня так, как вы видите», Арванитакис считал человеком, действительно понимающим живопись и, главное, понимающим, кто такой художник.

Догадывались ли эти люди, которых он рисовал из года в год, как много он знает о них, как много видит он такого, о чем часто не подозревают они сами? Конечно, порой они удивлялись, когда открывали в своих портретах те или иные черты, которых в себе вроде бы не примечали, и, подумав, соглашались — с некоторым смущением, восхищенным удивлением или даже с неохотой и тайным раздражением, — что художник подметил верно, но сознавали ли они всю глубину его видения, отточенность взгляда?.. Впрочем, возможно, он и сам до конца не осознавал, насколько тонким психологом сделали его годы творчества. Он любил свое занятие, любил видеть свои модели и особенно любил видеть их по-новому, наблюдать, как они меняются внутренне, постигать их с каждым разом все лучше и глубже.

Евдокия, в отличие от прежней августы, женщины холодноватой и надменной, была одной из любимых моделей Арванитакиса. Рисовал ли он ее в парадном интерьере и с императорскими регалиями или в саду, одетой в простое платье, на ипподроме, награждающей победителя-возницу, или в уютной гостиной в окружении детей, это всегда доставляло ему чрезвычайное удовольствие. Он испытал восторг художника, увидевшего идеальную модель, уже когда впервые увидел ее вблизи — невероятно красивую синеглазую девушку с роскошными темно-каштановыми волосами, улыбавшуюся, но прятавшую за веселостью растерянность и даже напряжение человека, оказавшегося в совсем непривычной для него атмосфере. Это было спустя неделю после церемонии выбора невесты для принца — императорская семья желала иметь ее портрет в парадном интерьере, и заказ был срочный. Арванитакис начал работать на следующий же день.

Парадный интерьер означал облицованные мрамором стены, порфировые колонны, пурпурные ткани, золото и темно-красное декольтированное платье из тяжелого шелка. Чувствовалось, что Евдокии в наряде интересно, но как-то неловко. «Наверное, привыкла больше бегать в арапках», — улыбнулся про себя Иоанн, глядя, как она с некоторой осторожностью усаживается на приготовленное кресло с гнутой спинкой. Набрасывая общий план картины, он принялся болтать с ней, расспрашивал об Эфесе, рассказывал о столичной жизни, шутил и, глядя, как девушка расслабляется, обретает естественность, несмотря на неестественный пока для нее наряд, задорно смеется и с веселым любопытством наблюдает за его работой, ясно понял, как он напишет ее. Она была огнем. Светом, который должен озарить чопорный тяжеловатый интерьер, солнечным зайчиком, шаловливо скачущим по холодному мрамору, сиянием радости, разгоняющем суровость мрачного пурпура. Не пурпур и золото придавали достоинство и значимость этой юной незнатной эфесянке — нет, это она становилась их оправданием и озаряла их смыслом; без ее сияния они были просто грудой тряпок и презренного металла.

Вряд ли Евдокия поняла тогда его идею, хотя готовый портрет ей очень понравился. Зато августейшие родители принца — Арванитакис пристально следил за их реакцией при первом показе портрета — отлично все поняли и явно были недовольны, особенно императрица-мать, хотя вслух высказали лишь похвалы, конечно, не желая, прежде всего, обижать сына. Иоанн уже тогда понимал, а с годами понял еще яснее, почему Константин выбрал именно эту девушку: он нуждался в том свете, в той легкости и непосредственности, которые были в ней. Сам август для Арванитакиса ассоциировался с землей: надежная основа, но не всегда предсказуемая темная первобытность под слоем аккуратно подстриженного газона…

Годы шли, и художник порой с тайным сожалением замечал, как сияние огня все больше приглушается матовым стеклом условностей и правил, скрадывается за дымкой имперской обыденности — каким бы странным не показалось это словосочетание обывателю, привыкшему взирать на василевсов на фоне торжеств, праздненств и официальных церемоний. Внешний блеск и лоск, окружавший августу, казалось, забирали у нее внутреннее сияние, претворяя его в сверкание драгоценных камней, в улыбки восхищенных поклонников, в блеск глаз завидующих женщин… Но все-таки каждый раз, работая над новым портретом императрицы, Иоанн с радостью убеждался, что огонь в ней не потерял своей силы, а просто сокрыт под абажуром неизбежных условностей придворной жизни.  

В последнее время Арванитакис, впрочем, чаще работал над портретами августейших детей, а портреты родителей при нужде мог написать по памяти, если заказчиками были не они сами. И только в прошлом августе от них поступил заказ сразу на два новых портрета — в честь прибавления в Доме: на одном должны были быть только Катерина с Луиджи, на другом — они вместе с августейшими и юным принцем. Сначала Иоанн взялся рисовать новообрученных — ему надо было получше вглядеться в избранника принцессы, — поэтому до общесемейного портрета очередь дошла лишь к концу сентября. Император на первом же сеансе сказал, что они подумали, и решили заказать два таких портрета: один парадный, для публики, другой частный, просто им на память, а потом еще копию с него для родителей Луиджи. Художник предпочел бы начать с частного варианта — он давал больше свободы, — но Константин хотел сначала получить парадный, не уверенный, что у них будет достаточно времени позировать, тем более что Луиджи бывал в Городе только наездами. Хотя портрет должен был быть готов к моменту официального объявления помолвки византийской принцессы с сыном президента Италии, то есть к декабрю, и времени было довольно, Арванитакис покорился августейшей воле, но предложил сделать разные композиции: стоя для парадного портрета, сидя для домашнего варианта. Все согласились, и на другой день к назначенному времени пришли в мастерскую, такую знакомую… Вот только на этот раз все было иначе, чем всегда.

Они стояли перед ним все пятеро, в парадных одеяниях и отточенно изящных позах — за исключением разве что юного итальянца, все еще порой смущавшегося в новой обстановке, и принца, которому всегда было трудно долго оставаться на одном месте. Катерина выглядела счастливой и повзрослевшей, а Кесарий теперь, возможно, с большим нетерпением ожидал, когда же, наконец, совсем вырастет, и, может быть, воображал себе будущую невесту… Что-то не так было с обоими августейшими, и с каждым разом Арванитакис все больше убеждался в этом. У него — скрытое беспокойство, сильные чувства, загнанные глубоко внутрь, тайная тревога. У нее —смятение чувств, возможно, какое-то пережитое потрясение, попытка уверить всех и прежде всего себя, что все хорошо, все как прежде, и в то же время глубинное ощущение, что так, как раньше, уже не будет… Император обычно позировал только на двух-трех сеансах, Арванитакис уже давно привык к этому, но сейчас очень хотел бы понаблюдать за ним подольше… увы! Зато августу он мог рассмотреть лучше. Совсем недавно что-то произошло. Что-то, отчего ее огонь, давно загнанный в кирпичную печь устоявшегося церемониала и закрытый железной дверцей правил и приличий, вспыхнул так, что, пожалуй, еще немного, и дверца не выдержит жара, огонь вырвется наружу и зажжет дом… Иоанн, однако, отлично понимал, что всего им увиденного не стоит показывать на парадном портрете, который вышел вполне обычным и приличным, как всегда; да от этого произведения никто и не ждал особых художественных изысков.

Зато, когда дело дошло до домашнего портрета, художник задумался. Как он должен их написать? Показать ли то, что он видит? Если показать, то насколько откровенно? Или, лучше сказать, насколько завуалированно? Впервые за много лет он не мог решить этот вопрос. Он смотрел на августейшее семейство и видел, что сидящие перед ним вместе — на самом деле сидят отдельно. Только Катерина с Луиджи составляли внешне беспокойное, но внутренне устойчивое и прекрасное единство; Кесарий, чуть нахохлившись и отгородившись от всех в гордое «я сам уже большой!», словно пытался разглядеть самого себя в тумане грядущего; а вот август с августой… Если б Арванитакис писал символическую картину, он бы мог изобразить, как они тянут друг к другу руки через расширяющуюся трещину в земле, но при этом не глядят друг на друга: он смотрит вперед перед собой, а она… возможно, куда-то в сторону — на что? на кого?.. И огонь — бушующий в ней; более глубинный и тяжелый, как магма внутри земной коры — в нем…

Однако ему надо было написать вполне реалистичный семейный портрет пятерых красивых и, как предполагалось, счастливых людей. «Возможно, я ошибаюсь, — подумал он, — и это не так серьезно, как кажется? А если эта буря уляжется и пройдет, стоит ли увековечивать ее на полотне? Тем более таком, которое должно показывать семейное единство… к тому же они хотят копию для Враччи... Решено — будем осторожны!»

Он постарался передать радость Луиджи и Катерины, гордость родителей за дочь, устремленность в будущее юного Кесария… И совсем намеком — положением рук, трудноуловимой игрой света и теней на лицах — отчуждение между августом и августой. Иоанн слишком ясно видел его, чтобы совсем никак не отразить на полотне. Когда, наконец, картина была готова, и все изображенные собрались вместе посмотреть на нее, Арванитакис впервые за много лет волновался так сильно. Он любил их всех, ему бы хотелось ошибиться по поводу увиденного.

Первым нарушил молчание Кесарий:

— Классный портрет! Только мама здесь грустная.

Иоанн заметил, что августа слегка вздрогнула.

— Вот выдумщик! — она потрепала сына по макушке и повернулась к художнику. — Великолепно, Иоанн! Вы, как всегда, не обманываете надежд. Мне особенно нравятся Катерина с Луиджи. Этот свет на лицах… Очень хорошо, очень!

— Да, портрет удачный, — кивнул император. — Катерина действительно здесь на редкость хороша.

Они еще поговорили об изображении молодых, поблагодарили художника и разошлись. Но по пристальным взглядам, брошенным на него и Константином, и Евдокией, и по тому, как они словно избегали смотреть друг на друга, Арванитакис понял, что они увидели и что он угадал.

С тех пор он то и дело думал о них с беспокойством. Он даже стал чаще появляться на придворных мероприятиях и на бегах, хотя обычно не жаловал их: толпы народа, шум, бессмысленная толчея и вечный рой желающих пожать ему руку. Иоанн куда охотнее погружался в толчею константинопольских улиц — там, по крайней мере, можно было встретить интересные типажи и тут же набросать в блокнот карандашом забавные сценки. Великосветское же общество блистало искусственностью поз и лиц, давно изученной и утомительно скучной. Но теперь он приходил и наблюдал — сам не зная, что даст ему это наблюдение. Ведь он все равно не мог помочь им — да августейшие никогда и не попросят его о помощи.

Но здесь он ошибся. В последнюю неделю июля императрица вызвала его к себе и сказала:

— Иоанн, я хочу заказать вам свой портрет. Интерьером будет мой кабинет, так что позировать я буду там. Света там вроде бы хватает. Впрочем, мы сейчас пойдем туда и вы сами посмотрите… Портрет должен быть готов к Золотому Ипподрому, поэтому, думаю, мы начнем уже завтра. Это будет… символический портрет, в том плане, что на моем столе будет много разных вещей, все они имеют определенный смысл, я сама расположу их как нужно, а вы должны их именно так и написать, и чтобы все было хорошо видно — названия книг и так далее… Я хочу, чтобы вы написали меня как есть, без всяких вуалей, написали так, как вы умеете видеть. Для меня это… очень важно, и я рада, что могу обратиться к вам, потому что вы, — она посмотрела ему прямо в глаза, — сумеете написать такой портрет.

— Благодарю за доверие, ваше величество, — ответил Арванитакис чуть дрогнувшим от волнения голосом, — и постараюсь его оправдать.


2 комментария:

  1. Позвольте угадаю. Только было бедняга Киннам, едва духом собравшись, один портрет сплавил, как эта зменюка ему другой подарит -- там, где ОНА на фоне его книжек и муками невозможной любви на прекрасном лице. Угадал?

    ОтветитьУдалить

Схолия