19 июля 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (14)



Над Глифадой плыл колокольный звон, созывая прихожан к вечерней службе — был канун памяти пророка Илии. Нельзя сказать, чтобы местные обитатели усердствовали к церковной жизни, однако малое количество прихожан с лихвой компенсировалось содержимым их кошельков: Глифада была излюбленным местом жительства афинской творческой богемы, давно прозвавшей Саронический залив «Сардоническим», крупных ученых и финансистов; среди последних в прошлом столетии был даже один миллиардер — глава судостроительной компании «Амфитрита» и основатель ряда благотворительных фондов. «Горации и Меценаты здесь мирно сосуществуют», — шутили глифадцы. Здешние виллы, квартиры, рестораны и клубы были из числа самых дорогих в Империи. Тут жили и отдыхали со вкусом, не жалея денег, поэтому и местный собор, построенный еще в XIX веке, содержался с роскошью и был одной из афинских достопримечательностей: белоснежный храм с пятью куполами, образовывавшими в плане крест, высился в зеленой зоне на мысу, и перезвон его колоколов разносился далеко. Киннам не заходил туда уже много лет, но звон слушать любил: эти переливы напоминали о той высшей реальности, которая, как думалось Феодору, не зависит от каких бы то ни было религиозных догматов и ритуалов, и отзвуками и отсветами которой так или иначе являются все земные прекрасности. Правда, Фотис, в отличие от отца, время от времени захаживавший в церковь — впрочем, сейчас гораздо реже, чем раньше, — этот собор не любил: «Выпендрежные они там слишком!» — и предпочитал посещать службы и причащаться в небольшой церквушке на северной оконечности Глифады, при входе в парк.

Несмотря на свои легендарные способности вызывать дождь, знаменитый пророк никогда не сподоблял Афины такой милости в это время года: небеса сияли девственной голубизной и дышали жаром ливийских пустынь, с которым могла примирить только близость моря. Киннам и Кустас сидели в беседке возле бассейна, пили лимонную воду со льдом, ели пирожки, испеченные женой Василия, и лениво переговаривались. У обоих на загорелой коже поблескивали капли после недавнего купания.

— Что ты думаешь о Партии Реформ? — спросил Кустас. — Я удивился, когда узнал, что они ратуют за сокращение расходов на науку. Зачем Ласкарису рубить сук, на котором сидит половина его семьи?

Феодор пожал плечами.

— Ласкарис свое уже получил, да и дети у него не бедные, прямо скажем. Плюс родственники… Они вряд ли обнищают, даже если наука вообще лишится финансирования. Но мне кажется, он возглавил ПР больше от обиды, чем из сочувствия реформам. Не понимаю, зачем августу понадобилось сгонять его с кресла, только врага себе нажил.

— Какая-нибудь очередная подковерная борьба… Ну, а что ты вообще скажешь об этой ПР и ее проектах? Они ведь имеют определенную поддержку. Не пришлось бы нам и вправду подтянуть животы! — Василий рассмеялся.

— Признаться, я так пока и не уяснил, насколько они хотят сократить расходы на науку. Урезать финансы можно по-разному, и если слегка, это было бы не так и плохо — все же на звон драхм идет довольно много народа, для которого наука как таковая вторична. Конечно, многие отсеиваются, но немало такого балласта и оседает в институтах. Если бы расходы немного сократили, у нас бы точно стало меньше подобного мусора. А если у Партии Реформ в планах большая урезка, то это, разумеется, плохо. Если государство перестает финансировать науку, значит, наука и умные люди ему не нужны. Это отпугнет молодежь от научной деятельности, а кое-кто из состоявшихся ученых может и уехать — наших специалистов сейчас очень ценят, и не только в Европе. Но не думаю, что Ласкарис настолько глуп, чтобы пойти на такое.

— По-твоему, он в самом деле мог бы стать альтернативой Константину?

— Трудно сказать. Я с Кириллом почти не общался. Но он производит впечатления умного человека, притом с харизмой. Хотя, конечно, чтобы быть хорошим политиком, этого мало. Константина быть политиком учили чуть ли не с детства, так что, по идее, он должен разбираться в управлении лучше Ласкариса. Но вот насчет харизмы Кирилл его побьет. Август всегда напряжен и слишком скрытен… Конечно, между императором и простыми смертными как будто и должен существовать барьер, но… честно говоря, я не представляю, как этот человек расслабляется и расслабляется ли вообще.

— Наверное, в кругу семьи?

— Возможно. Но на публике он ведет себя так, что в нем… словно почти не видно ничего человеческого. Как говорит Марго, «наш зимний август».

— Хм… Да, может быть, ему бы стоило вести себя поживее, — согласился Кустас. — Хотя Таис говорит, что люди с таким лицом, как у него, втайне отрываются так, как нам и не снилось.

— С таким лицом? Если Таис сумела прочесть что-то по его лицу, то, пожалуй, ее надо опасаться! — засмеялся Феодор.

— Как раз не сумела, поэтому и говорит так. Она одно время увлекалась чтением всяких психологических штудий, а современная психология…

— Знает о нас куда больше, чем мы предполагаем! Да уж… Был я как-то близко знаком с одним психологом, узнал от нее много интересного и полезного… но должен сказать, что ей самой все эти познания в критический момент не слишком помогли.

— Известное дело, сапожник без сапог! Но все-таки насчет Ласкариса — я пока не вижу, чтобы у него было так уж много сторонников. По-моему, больше шума… Хотя ты прав, как человек он действительно привлекателен, умеет говорить с людьми… и вообще умеет говорить. В кресле министра культуры он был более чем на месте. Я тоже не знаю, почему император его пнул. Таких провинностей, как у него откопали, у многих можно нарыть! На его месте я бы тоже был зол… Но хватит ли его личной харизмы, чтобы получить большую поддержку?

— Кто знает, что именно может привлечь народ? — Феодор отпил воды с приятной кислинкой и слегка задумался. — Между прочим, я слышал и такую версию: пришла пора восстановить историческую справедливость — предок не получил царства, зато получит потомок. А народ у нас такие вещи как раз любит.

— Да, ведь Ласкарис — прямой потомок Черного Принца! Об этом я как-то не подумал, — Василий улыбнулся. — Это, конечно, еще добавляет ему харизмы…

— И создает контраст с Ужасным предком Кантакузена.

— Кстати, да!

— Но, вообще говоря, победят реформаторы или нет, за свой живот я спокоен, — улыбнулся великий ритор. — Конечно, если у них на уме нет чего-то худшего, чем пересмотр финансовой политики и легализация абортов. Благодаря отцу я так хорошо вкладывал деньги в последние годы, что теперь мог бы содержать этот дом просто на проценты. Фотис почти взрослый, а мне самому по жизни не так уж много надо, в отличие от большинства моих здешних соседей.

Василий глянул на друга и после небольшой паузы спросил:

— Значит, ты абсолютно всем доволен и окончательно решил, что от жизни тебе не надо больше ничего… и никого?

Киннам внезапно поднялся на ноги и отошел к бассейну, постоял там с минуту, глядя на сверкающие в лучах солнца струи фонтана, бившего на другом конце мраморного водоема, а потом принялся медленно ходить туда и обратно вдоль воды.

Кустас следил за ним. Похоже, вопрос ударил Феодора по больному месту — и значит, он все-таки не собирался или, по крайней мере, не хотел загонять свою жизнь в рамки только науки и работы, как предполагал прошедшей осенью. С тех пор минул почти год, и Василий по некоторым признакам начал догадываться, что в жизни друга кое-что идет вразрез с планами, высказанными в минуту острой горечи. Но только сейчас, наблюдая за Феодором, Кустас понял, что с тем происходило действительно что-то из ряда вон выходящее — Василий впервые за долгое время видел его в таком состоянии.

Феодор вскоре вернулся в беседку, снова опустился в кресло, молча сжевал пирожок, осушил стакан с лимонной водой и после краткого молчания сказал:

— Видишь ли, Василь, я уже давно привык иметь дело с женщинами, которые довольствуются связью неопределенной длительности и без всяких обязательств…

Он умолк и забарабанил пальцами по ручке кресла.

— А теперь встретил такую, которая этим не удовольствуется?

— Да, она этим не удовольствуется, — ответил Киннам, провел рукой по все еще влажным волосам, помолчал несколько секунд и продолжал. — «Не удовольствуется» — не то слово. Она этого не вынесет. А я вовсе не хочу губить чью-то жизнь… Из-за меня и так довольно было пролито слез! А здесь дело обернулось бы еще во сто крат хуже.

— Ну, а тебе она нужна? — Василий повернулся и посмотрел на друга.

Феодор ничего не ответил, только резко сжал и разжал правую руку.

— Если она тебе действительно нужна, почему бы тебе не…

— Жениться? Я уже был один раз женат! — с горечью сказал Киннам. — Из этого вышло мало хорошего. Только вот за Фотиса слава Богу.

— Послушай, Феодор, у тебя был горький опыт, я все понимаю! И все же тогда было другое положение. Ты был молод и просто не сознавал тогда сам, что тебе нужно… не сумел разобраться в своих чувствах… Но теперь — теперь-то ты понимаешь? Разбираешься? Неужели нет?

— Если я скажу, что она мне нужна, — тихо проговорил Киннам, — это еще ничего не будет значить. О своей жене, о своих любовницах и о… Словом, о всех них я могу сказать, что они были мне нужны — но как нужны? Для чего нужны? Насколько нужны? До каких пор нужны?.. Василь, я вел такой образ жизни, что… до сих пор не уверен, смогу ли вообще когда-нибудь избавиться от этого прошлого!

— Сможешь, если любишь.

— Вот в этом и проблема.

— Ты не уверен, любишь ли ее достаточно сильно?

— Все гораздо хуже, — глухо ответил Феодор. — Я не знаю, способен ли я на такую любовь, которая ей нужна.

Василий пристально взглянул на друга и сказал:

— Думаю, если ты задаешься таким вопросом, это как раз и показывает, что способен. Скажи честно, ты им задавался когда-нибудь раньше?

— Нет, — проговорил Киннам после небольшого молчания. — Никогда. Но это еще ничего не доказывает. Я уже дважды обманулся насчет своих чувств. Первый раз стоил мне неудачной женитьбы, второй… — он дернул щекой. — Хуже всего то, что оба раза я был абсолютно уверен, что по-настоящему люблю, что это на всю жизнь. Особенно второй раз — и где оно сейчас, это «вечное» чувство? — Феодор усмехнулся. — Что, если третий раз обернется так же? Положим, для меня это будет не новость, как-нибудь переживу. Но она этого не переживет, Василь. Я не могу так ею рисковать.

— Знаешь, Феодор, — задумчиво проговорил Кустас, — я уверен, ты скоро сам поймешь, что это — настоящее.


3 комментария:

  1. Ну вот, наконец-то понятно (по крайней мере недалеким людям вроде меня), что именно мешает этому плэй-бою жениться на любимой девушке.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Я просто на днях таки Золотой Ипподром проситал уже от корки до корки, и да, впечатление слегка изменилось. Я Вам сейчас напишу кое-какие впечатления.

      Удалить

Схолия