10 июля 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (10)



Августа раскрыла папку с письмами Киннама и принялась их перечитывать. Евдокии доставляла утешение мысль, что они — нечто от великого ритора, что принадлежит только ей одной. Теперь она открывала их, когда было особенно больно — эти письма свидетельствовали, что  Феодор по-прежнему ее друг, пусть даже в его жизни появилась другая женщина, и позволяли надеяться, что их дружба сохранится и тогда, когда — если — он женится. Ведь, в сущности, это все, что оставалось на долю августы!

Мучение от раздиравших ее чувств и безнадежности всего положения было настолько сильным, что моментами Евдокии хотелось кричать. Она почти не плакала, но от этого было только еще больнее. Бог знает, что думал препозит, которого она по вечерам просила принести ей то коньяка, а то и абсента… Ей было уже все равно. Евгений и так слишком много знал об императорской семье, но на его молчание можно было положиться. По крайней мере он, кажется, сочувствовал августе, хоть и не знал, что с ней происходит, а в ее положении и это было дорого. Кто еще посочувствует ей, как не молчаливый препозит? Ведь ей некому было ни пожаловаться, ни открыться! Даже отцу она не смогла бы сейчас ничего рассказать. Может быть, когда-нибудь потом… когда будет не так больно… Будет ли когда-нибудь не так больно?!.. И никому ничего нельзя сказать — ни родителям, ни мужу, ни другу… Разве что духовнику! Последняя мысль вызвала у Евдокии приступ истерического смеха. Старенький иерей из храма Святой Ирины, у которого она исповедалась не чаще трех раз в год, едва ли посоветовал бы ей что-нибудь дельное, хотя, наверное, пожалел бы ее…

— Вот тебе и кризис среднего возраста! — шептала она, допивая очередную рюмку «Хеннесси». — Тут не кризис, а какой-то… коллапс!..

Пожалуй, единственную радость императрице доставила Ася: девушка взялась за роль заместительницы августы со всей серьезностью и свое знакомство с «парнасцами» начала с того, что навела жестокую критику на поэму Аналектоса, «взбаламутила всю плесень на Парнасе», как написал Евдокии тем же вечером по электронной почте Афанасий Цец, и даже успела очаровать молодого поэта Василия Цеца, сына знаменитого юмориста. Императрица была довольна: то, что сама она могла позволить себе лишь изредка — не церемониться с писаками, которых по совместительству угораздило быть родственниками или любимцами каких-либо влиятельных персон высшего общества столицы, а то и родных императора, — кувикулария вполне могла осуществить. И никто не мог бы придраться к этому формально: будь Анастасия сто раз представительницей августы, это вовсе не означало, что она не может выразить свое собственное мнение!

Следующий день после Асиного дебюта на придворном Парнасе Евдокия провела, перечитывая последний роман Киннама, а ближе к закату поехала покататься верхом по паркам. Длинные тени от деревьев исполосовали дорожки, сочная зелень листвы светилась в лучах солнца, голосили цикады, вдоль аллей раскинулась яркая радуга цветов, названия которых августа за все эти годы так и не запомнила — кроме роз и лилий, конечно. Гравий успокаивающе поскрипывал под копытами Геи, той самой вороной кобылы, которую августа объезжала в тот день, когда муж принес ей польское интервью Феодора. «И какие такие особые проблемы в нашем доме?!» — возмутилась она тогда… Теперь же, вспоминая это, Евдокия в который раз подумала: а если б она еще тогда разобралась в своих чувствах?.. Сплошные «если бы»! Нет, это непродуктивно. Будь то кризис или коллапс, сожалениями о прошлом и нытьем в сослагательном наклонении проблему не решить. Надо думать о том, что она может сделать в настоящем. Но что она может сделать?!..

 Доехав до Нижнего парка, Евдокия добралась до того места, где в августе прошлого года случилось то внезапное объяснение с Феодором, так поразившее ее, а теперь вспоминавшееся со странной смесью сладости и горечи. Она спешилась, привязала Гею к столбику, взошла на мостик над каналом и облокотилась на перила. Вот здесь они стояли тогда… Августа вспоминала их разговор и снова удивлялась, как могла она быть так слепа, как могла так жестоко провоцировать его… впрочем, она ведь ничего не подозревала! Она всего лишь завела разговор об альтернативной истории и о том, как они могли бы в ней существовать — какая ирония судьбы! Он едва мог дышать от волнения, а она решила, что у него начинается сердечный приступ… О да, это и был сердечный приступ, только совсем иного свойства — и теперь-то она понимала, каково Феодору было тогда! Он не находил слов, а она пошутила насчет языка жестов…

Опустив ресницы, Евдокия снова вспомнила его поцелуй, на который она ответила — и решила, что это было просто кратким «невольным» помрачением! Так же как все остальное, что она ощутила, когда он сжимал ее в объятиях… А ведь если бы тогда она не оттолкнула его, но обняла в ответ… И вот, Феодор покрывает поцелуями ее лицо, шею, поднимает на руки, несет в беседку…

Евдокия открыла глаза. Ее тело трепетало, ей не хватало воздуха — как и в ту ночь, когда отпрянула от великого ритора с возмущенным криком. Если бы все вернуть…

Стоп! Она облизнула губы и провела руками по лицу, пытаясь опомниться. Нет, так нельзя. Это все бесполезно. Она не для этого сюда пришла. Она пришла, чтобы понять, что ей делать. Почему-то ей казалось, что именно здесь она может… что-то постигнуть. Раз ей некому открыться, не с кем посоветоваться, остается только просить помощи у духов места, как сказали бы древние. Конечно, заманчива мысль, что Феодор, где бы он ни был, почувствует ее состояние… но на этот счет обманываться не стоит: если уж она за пять лет не ощутила, как он мучился от неразделенной любви, то чего ради он теперь должен почувствовать ее смятение, страсть и отчаяние? Она читала его романы и думала, какой он великолепный наблюдатель, стилист и психолог, а он…

«…Я уходил с головой в науку, пытаясь избавиться от тоски по вам. Это сильно продвинуло мою научную деятельность, но моей душе помогало плохо. Спустя год был найден другой способ: я стал писать романы…»

Эти слова великого ритора словно вновь зазвучали в ее ушах, и августу внезапно осенило. Вот оно! Вот способ избавиться от этой нестерпимой боли, которая сводила ее с ума и не давала нормально существовать. Творчество! Если Феодор, не будучи профессиональным литератором, начал писать просто в качестве… психотерапии и при этом стал одним из лучших современных писателей, почему бы и ей не попробовать этот путь душевного исцеления?

На обратном пути Евдокия обдумывала новую идею. Если браться за роман, то такой, где можно было бы так или иначе описать собственные чувства и ситуацию — августа догадывалась, что именно такой способ лучше всего поможет ей пережить эту коллизию. Значит, в романе должна быть любовная линия. Точнее, любовный треугольник. Но писать чисто любовный роман… нет, это как-то слишком банально. Романы Киннама были особенно хороши как раз потому, что любовные линии в них даже не были главными — все происходило на фоне других событий, любовные переживания искусно вплетались в общую ткань, но не заслоняли ее собой… Итак, что же? История? философия? политика? или… быть может, детектив?

Последняя мысль показалась Евдокии занятной. Во время литературных обсуждений она усвоила, что в детективе следует или вовсе избегать любовной линии, или не позволять ей возобладать в сюжете, поскольку главным должно быть именно расследование преступления. «Это мне подходит, — подумала августа. — Дело за малым — придумать преступление. Всего-то!» — и она впервые за несколько дней от души рассмеялась.

Воротясь с прогулки, она засела читать в интернете криминальную хронику, раздел убийств, решив, что ее герои должны расследовать не менее чем убийство и что проще всего взять за основу какое-нибудь реальное преступление — и лучше какое-нибудь не совсем свежее. Евдокия и проглядывала архивы хроники, пока не наткнулась на заголовок: «Сердечный приступ: смерть в афинской тюрьме», — и тут ее осенило второй раз. Вот оно! Дело Лежнева! Его убийство — сердечный приступ, и любовь Феодора к ней и ее к нему, как и любовь ее будущих героев — тоже сердечный приступ. Отличное название для романа! Евдокия принялась искать в сети информацию о Лежневе и копировать в специальную папку. «Потом рассортирую все это по темам, — подумала она. — Важное можно распечатать…»

На пол слева от ее кресла лег световой квадрат, и Евдокия вздрогнула. Муж! Августа кинула взгляд на часы: однако, почти час ночи, как она засиделась!

Константин вышел на террасу.

— Ты здесь! — сказал он. — Что так припозднилась?

— Да так, — улыбнулась она, сворачивая окна на экране, — увлеклась чтением новостей.

Она поставила ноутбук на столик и поднялась, стараясь не поворачиваться лицом к свету, струившемуся из комнаты. На террасе царил приятный полумрак, расцвеченный пестрыми гирляндами круглых фонариков. «Почему мужчин красит даже усталость, — подумала Евдокия, глядя в лицо мужа, — а мы, бедные, чего только ни вынуждены делать, чтобы сохранять привлекательность?..»

— Ну, а ты все спасаешь мир?

— Скорее, пытаюсь разобраться с его не самой большой, но самой главной частью, — пробормотал император, обнимая жену. — Ты еще долго собираешься тут бдеть?

Евдокия замерла, ощутив, как кончики его пальцев заскользили вдоль ее позвоночника сверху вниз, и еле слышно выдохнула:

— Я… сейчас приду.

— Жду, — тихо сказал он, целуя ее в висок.

Когда Константин ушел, Евдокия без сил опустилась в кресло. Уже несколько дней она ждала этого момента с каким-то метафизическим ужасом. Впрочем, в неменьший ужас приводила ее мысль, что момент не настанет, потому что за воскресным обедом или позже муж о чем-то догадался, несмотря на то, что ей вроде бы удавалось скрывать свое состояние от него… Пока удавалось. Но сейчас… как лечь с ним в постель, когда лишь несколько часов назад она трепетала, представляя себя в объятиях другого мужчины?! Разве она сможет настолько притворяться? И разве Конста не почувствует, что что-то не так?..

Императрица выключила ноутбук и на ватных ногах отправилась к себе. Когда она вошла в душ, ее уже колотил настоящий озноб. Опять захотелось куда-нибудь исчезнуть. Она пустила самую горячую воду, какую могла терпеть, и долго стояла, отпаривая свое тело, которое через несколько минут должно быть готово обмануть. Впрочем, тело подлое, оно получит удовольствие, обманывать будет душа… Слава Богу, муж, скорее всего, не заметит, что ее долго нет — он и сам любит вечером расслабиться под водными струями. Завернувшись в махровый халат, августа села на стульчик и еще несколько минут смотрела, как испарина извилисто стекает в ванную по зеркальной плитке. А если все-таки и тело не сможет обмануть до конца? Ведь оно так недавно жаждало отдаться другому, да и до сих пор жаждет, по правде сказать… Разве что и представить, что сейчас это он?

Августу передернуло. До чего она дошла, о Боже!..

Но впервые ли она до такого дошла? А в ту злополучную ночь, когда она пришла после бурного объяснения с Феодором, и забралась к мужу в постель — почему она это сделала? Может, на самом деле вовсе и не потому, что хотела быть с мужем?..

Тут Евдокии стало совсем не по себе. Она вышла из ванной и, пройдя в спальню, увидела под дверью в спальню мужа бледную полоску света — значит, Конста уже ждал… Августа села на кровать и обхватила себя руками за плечи.

«Может, ты лучше не будешь думать об этом? — робко вопросил внутренний голос. — Помнится, какой-то писатель сказал, что лучше не копаться в себе, а то выкопаешь такое, чему сам будешь не рад… А кому это, по большому счету, нужно? Просто иди и люби его, ведь ты и его любишь и в этом обмана нет!»

Тоже верно! Евдокия криво улыбнулась. И все-таки в себе придется разбираться. Особенно если она собирается писать романы и описывать внутренний мир героев… Она разберется, но не сейчас. Сейчас — да, она просто пойдет и будет любить его. Даже если потом, узнав правду, он возненавидит ее, сочтя все это притворством. Она скинула халат, надела воздушную шелковую сорочку — как все же странно надевать вещь только затем, чтобы ее с тебя сняли! — подошла к двери, сделала несколько глубоких вдохов и повернула ручку.

Все-таки в самом начале он заметил в ней некоторое напряжение и спросил, вглядываясь в лицо жены:

— Что-то не так?

— Нет, это просто… всякие мысли в моей голове, — она постаралась улыбнуться.

— Намекаешь, что надо сделать так, чтобы ты о них забыла?

Да, это он умел — сделать так, чтобы она забыла не только все свои мысли, но даже то, кто она и где находится. Час спустя она не думала больше ни о чем. Она качалась на теплых волнах бескрайнего моря, чувствуя себя растворенной в лежавшем рядом мужчине. «Я люблю тебя», — подумала она, проваливаясь в сон.

Когда наутро она проснулась, Константина уже не было, а часы показывали без четверти одиннадцать. Августа медленно потянулась и, вспомнив вчерашний вечер, ощутила себя странно. Неужели все это — она одна? Казалось, в ней жило несколько разных женщин. И по отдельности они даже друг другу не мешали. А вот когда объединялись в одну, ее жизнь превращалась в ад. «Это, кажется, называется шизофренией, — подумала Евдокия. — Может, я уже начала сходить с ума? Или на пути к тому… А что, это было бы решением всех проблем! — она саркастически усмехнулась. — Кстати, надо бы почитать что-нибудь о психологии, в самом деле, если не пойму ничего про себя, так хоть для романа пригодится…»

Роман! У нее теперь есть, чем занять ум и воображение. Может, так она и правда будет меньше думать о чем не надо… Она бодро соскочила с постели, прошла в свои покои и, сделав легкую гимнастику, приказала подать завтрак на террасу и отправилась в душ. Ее ждал целый собственный мир!

Позавтракав, она запросила в афинской астиномии подробные отчеты по делу Лежнева и написала Киннаму о том, что решила заняться литературным творчеством — вот он удивится, должно быть!.. Потом опять задумалась о муже. Как долго она сможет все скрывать от него? А от Феодора? Он приедет на Ипподром в августе, и уже при одной мысли об этом она начинает трепетать — что же будет, когда они встретятся, когда он заговорит с ней, пригласит на танец?.. Разве она сможет держать себя в руках так, чтобы он ничего не заметил? Пожалуй, он все поймет даже раньше, чем она ему что-то скажет! И что тогда?.. Впрочем, признаться во всем Феодору ей будет куда легче. Он-то поймет…

Но муж!

«Я не буду ему ни в чем признаваться, — подумала она, — пока он сам не решит поговорить со мной». А если он заметит что-то, догадается, заговорит — что ему сказать? Как ему сказать?..

На самом деле все происходящее настолько мучило ее, что ей хотелось признаться во всем как можно скорее — и будь что будет. Но она не находила ни слов, ни сил. Как сказать обо всем — им обоим? Если даже ей удастся передать свои чувства в романе — когда это еще он будет написан! Она сто раз успеет сойти с ума от этой боли и притворства…

Интересно, как отреагирует Конста на то, что она решила податься в писатели и пополнить ряды тех, к кому он относится столь пренебрежительно — тех, кто пишет «милые» романы, которые не захочется перечитывать?.. Вряд ли он отнесется к этой идее с воодушевлением! А вот Феодор наверняка поддержит ее… И разве так — только с отношением к современной литературе? Удивительно ли после этого, что ее дружба с великими ритором зашла «слишком далеко»?..

Евдокия уронила руки на колени и пригорюнилась. Над всей этой ситуацией зловеще горело табло «Выхода нет». Но ведь должен же быть какой-то выход!..




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия