11 июня 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (2)



Серая запыленная дверь в стене неприметного домика близ Большого Дворца открылась и выпустила двух мужчин. Один был высок, строен, имел длинные каштановые волосы, собранные в пучок, аккуратную бородку и длинный, иконописный нос. Второй был тучен и носил буйную рыжую бородищу, а просторным белым балахоном отчасти напоминал арабского шейха.

На этот раз Константин и Омер — это были именно они — загримировались на славу. Ради этой вылазки в Город был приглашен крупный специалист из дворцового ведомства. Он уверял, что грим выдержит и влажность, и даже пребывание в парилке — что было совсем не лишним, ибо друзья как раз направлялись на Фанар, в новые общественные бани.

День выдался жаркий, и император наделся встретить на Фанаре много самой разной публики. Раздевшись и завернувшись в простыни, друзья прошли в огромный зал отдыха; помещение было уставлено рядами столов и скамей, разделенных невысокими перегородками на отсеки. Народу действительно, было полно, далеко не сразу удалось найти свободные места. Здесь пили, смеялись, балагурили — и кто уже совершил омовение, и еще только собиравшиеся это сделать; а были и такие, кого привлекала специфическая атмосфера этого зала, а вовсе не водные процедуры. Официантов тут не водилось, еду и напитки приходилось брать в буфете, к которому всегда стояло несколько коротких очередей. Народ в бане был по большей части простой и веселый. Много моряков, рабочих, отработавших ночную смену, но хватало и приезжих, и просто туристов, пришедших поглядеть на очаг столичной общественной жизни.

— Что будем пить сегодня? — спросил Омер Константина, когда они стояли в очереди.

— Немного сидра. Сегодня не до развлечений, нужно слушать и запоминать все.

Взяв кувшинчик и два стакана, друзья расположились за небольшим столиком, где оставалось еще два свободных места. Мощные кондиционеры гоняли под потолком влажноватый воздух, не давая ему застаиваться — очень, очень приятно было посидеть здесь в жаркий константинопольский полдень! Было весьма шумно, но этот шум не раздражал — просто сотни мужчин говорили и смеялись одновременно. На плоских экранах под потолком беззвучно демонстрировали какие-то фильмы, из терпентария сквозняк доносил ароматы благовонных масел…

— Вы позволите?

На скамейку напротив Омера и Константина примостился крупный, приземистый человек с резкими и простыми чертами лица. Волосы у него были рыжеватые — а, может быть, просто выгорели на солнце. Солидный нос, решительный рот, большие смуглые руки — типичный поселянин, «кормилец и поилец».

— Да, разумеется, располагайтесь, — приглашающее махнул рукою загримированный император. — Желаете сидру?

— Благодарю, я тут… лучше «Пергама», усмехнулся незнакомец и извлек откуда-то из-под простыни, в которую был завернут, большущую бутыль и кружку. Бутыль, очевидно, была не первой, так как пришедший был уже заметно мутен и глаза его были налиты влагой.

— Будем знакомы. Борис, — отрекомендовался он.

Легкоуловимый прононс выдавал в нем жителя западных провинций. Омер с императором представились, слегка приподняв войлочные шляпы:

— Орхан.

— Василий.

— Да, господа, жарко сегодня, а здесь прохладно, хорошо!

— Как поживаете? — спросил Омер.

— Откуда будете? — поинтересовался император.

— Там я… — он махнул рукой неопределенно. — Под Тырновом у меня земля. Дом большой, хозяйство, тракторы, комбайны… А поживаю не очень-то, раньше лучше было.

— Отчего же? Там хорошие земли!

— Эх, земли-то хорошие, да решил я тут подзаработать побольше. Слышали, может быть, о помидоре «Гроза-200»?

Приятели только пожали плечами.

— Ну, не важно, расскажу. Новый сорт, урожайность — неисчислима. Но капризный, как мимоза! Кормить по расписанию, поливать по расписанию… Тогда — да! И дорогой он как... Хотя стоит того!

— Так что же?

— Накупил я кустов, кредит взял, все засадил этой «Грозой», хотел семена продавать. Потом целый год ездил по стране, набирал клиентов. Обещал урожай сам-сто, прибыли! Многие поверили, но в основном — в кредит. Стали сажать у себя, да… Так ведь как сажают? Я каждому книжечку выдал, в пакетике — как что, как ухаживать, какие удобрения, как доглядать… Потом стали жаловаться — не растет моя «Гроза». Еду к одному: действительно, кустики как клевер, и нет ничего. Спрашиваю: что ты с ней делал, как поливал? Он руками разводит — дескать, как обычно. Потом книжечку мою несет, а она в пакетике так и есть, не распакована! Ну…

— Отчего же так? — удивился Омер.

— Да потому что как привыкли, так и растят! Зачем им мои книжечки? — расстроено воскликнул Борис и залпом осушил полкружки. — И так почти у всех. И остался я в накладе, денег не заплатили, ругают все только, говорят, всегда были с помидорами, а теперь — нет…

— Досадно! — воскликнул император.

— Да не говори! Как привыкли, так и живут… А! — Борис раздраженно махнул рукой. — В общем, все у нас неправильно, все пора менять.

— Что менять? Не понял Омер.

— Да власть вот эту… Правильно люди тут говорят, ничего у нас с ней не получится, всегда одно старье, надо новое что-то.

— Простите, а власть здесь причем? — искренне удивился император.

— Да вы не понимаете! — Борис понизил голос. — Говорят, картина здесь была, какой-то мальчишка с фруктами. Так он, пока в Городе висел, никаких неурожаев и не было. А как отдали его папе этому в Краков, так глядите, что делается!

— Дружок, но ведь ты сам только что сказал, про книжечку-то?

— Эх, да что книжечка! В ней ли дело? У нас, что ли, только неурожай? А на Сирию посмотри, а с хлебом что делается? Там засуха, там град, тут недород… А!.. — он опять махнул рукой куда-то в сторону. — Да вот, война эта еще… Ну зачем нам война? Люди гибнут!

— Вроде, пока еще человек сто погибло, на пятьдесят-то тысяч? Да и неурожаи раньше бывали, разве нет?

— Ну и что, что сто человек! У них дети у всех… Нет, не говорите мне, неумные люди  нами правят! Особенно тот, что самый… на троне. Сидит там, у себя, наверху, такой довольный и неприступный, а до нас ему дела нет! Здесь все так считают!

— А у вас, там, в Болгарии? — тихо спросил Омер.

— У нас нет, у нас работают, жизнь тяжелая, некогда рассуждать. Вам тут виднее. А вот мне вчера тут сказали, что автократор даже со своей женой разобраться не может… Разве это дело?

— Э, брат… — меланхолично пожал плечами император, — мы с тобой так далеко зайдем. Мыши от мякины или мякина от мышей? Ты вот лучше скажи…

Тут император вдруг посмотрел собеседнику прямо в глаза, и тот, в свою очередь, несколько оторопело уставился в его ясные, светло-голубые очи — лучшие французские линзы, высшее качество, — которые, казалось, пронзали его насквозь.

— Ты скажи, — медленно повторил император, — ты-то сам со своей хозяйкой разве разобрался?

— Вот тут твоя правда, угадал, — горестно мотнул головой Борис. — Беда мне с ней! Смолоду жили хорошо, красивая она была, троих сыновей родила, взрослые уж… А теперь вот… Книжки начала читать, какие-то у нее разговоры через компьютер — скучно, говорит, с тобой! А мне-то вот не скучно, я кручусь всю жизнь, то поле, то огород, то рынок. Когда скучать?.. Я деньги зарабатываю, на мне все… А ей — фильмы, музыка, картины… Иной раз скажет что, так и не знаешь, как ответить! А ведь простая совсем девка была…

— Она-то, небось, тоже без дела не сидит?

— Да, но…

— Погуливает, что ли? — спросил Омер.

— Да нет, что ты! Я б тогда… Но, в общем, там она вся, в интернете своем. Как оторвется — глаза горят, вроде и с тобой говорит, а думает о своем, сама далеко-далеко. А ведь раньше только я для нее был на свете, никто больше!

— Так ты разойдись с ней! — предложил император, отхлебнув сидру.

— Нельзя, ну как же…

— Отчего нельзя? Закон позволяет. Найди себе молодую, да и отпусти жену на все четыре стороны…

— Не, ну… Как же, в церкви венчались! Негоже…

— Развенчаетесь.

— Веселый ты! Не, нам так нельзя. Нас с детства учили… Может, и неправильно учили, а… нельзя! Да и потом, в общем… люблю же я ее!

— Тогда твоя правда, конечно. Да и что ты сейчас с молодой будешь делать? — хохотнул Омер. — Все сначала начинать, да пахать, как вол? Сам не мальчик уже!

— Это да… — понурился Борис. — Да ведь и она немолодая, а все какие-то друзья у нее, знакомиться лезут, в гости зовут… А вот ты скажи, ты сам-то женат? — вдруг спросил он императора. — Конечно, не сомневаюсь! Таким вот красавчикам не отказывают, и вопросов у них с женами не бывает. Угадал?

— Нет, пальцем в небо! — засмеялся Константин.

Омер, быстро взглянув на друга, внезапно зашевелился и поднялся со скамьи.

— Вы тут посидите, пообщайтесь, — бросил он. — А я пойду окунусь, жарко мне что-то.

— Так вот, видишь ли, любезный, — продолжил император, когда Омер скрылся из виду, — проблем и у меня хватает.

— Да брось ты?

— Точно-точно. Видишь ли, у меня тоже… большое хозяйство, забот по горло. У меня тоже, знаешь… тракторы, трубопроводы…

— Горючкой, что ли, торгуешь?

— Вроде того… И половинка моя, вроде, знала, с кем связывается, а… Страдает теперь, внимания ей мало! Ты, говорит, женат на своей фирме… Я, положим, и сам дурак, но что тут теперь поделаешь? Жизнь сложилась, назад не отмотать. И поклонники у нее всегда были, я всегда думал — это нормально. А вот тут один появился и... как-то сразу стало нехорошо, неправильно… Ты, в общем, не расстраивайся! Ты пойми для себя: когда баба замужняя с кем дружбу заводит, это еще ничего, это для нее в порядке вещей. Она ведь, если что, прибежит к тебе и спрячется: не было у меня ничего такого, милый муженек, а вон того типа ты от дома лучше отвадь… И отваживаешь! Только мой тебе совет: если увидишь, что к твоей жене холостой сам клеится, сразу бери лопату, и вдоль спины! Это у него не просто так, не может быть невинно, без задней мысли! Так что — лопату. У вас там попроще, думаю, чем здесь, с этим!

— Это точно! — захохотал Борис. — У нас, если что… Уу!.. Не то, что здесь, «будьте любезны подвинуться».

— Ну, вот, видишь, мы друг друга понимаем, — сказал император, чуть задумчиво. — Ну, а все остальное — просто жизнь, ее нужно…. претерпевать.

— Так хорошо, а ты что же, ничего не можешь сделать? — удивился Борис.

— Ничего, — ответил император. — Большое у меня дело, слишком все на виду. Видел, как кони в сад забредают? Упадут наземь, да начнут резвиться. Да их же палкой за это: зачем ты, скотина, цветок помял? И кого волнует, что скотину, может, оводы кусают?

— Это я понимаю, — кивнул поселянин. — После коня хоть все заново сажай!

— Вот-вот. Я, знаешь, даже в какой-то момент следить приказал за этим типом. Показалось, что он вообще на конкурентов работает… Но вроде бы нет, просто непонятный он какой-то. А так противно через какое-то время стало, только рукой махнул: пусть все идет, как идет!

Когда Омер вернулся на свое место, Константин с Борисом уже прощались.

— Ну, спасибо тебе, — тряс селянин руку случайного собеседника. — Поговорил, и как-то даже легче стало. Еще поживем!

— И тебе спасибо. Бывай здоров!

— Ну, что? — тихо спросил Омер друга, присаживаясь на скамейку.

— Да ничего, — пожал плечами император. — Зуд у них у всех какой-то, виноватого ищут. Жаль, с каждым так поговорить нельзя.

— Да, жаль, — согласился турок.

— Представляю, что говорят на женской половине! 

— Стой, но мы же не будем туда проникать, сохрани Аллах? — воскликнул Омер, похоже, всерьез опасаясь, что придется преображаться в даму.

— Нет, конечно, — расхохотался император. — Да и какой толк слушать бабьи разговоры? Те, кого стоило бы послушать, сюда не пойдут…

— Точно. Но вот скажи мне все же, дорогой, — осторожно начал Омер, — чем кончилась история с Киннамом? Он ведь так и не написал опровержение?

— Почему же, написал. Та же газета его и напечатала.

— Правда? — искренне удивился Омер. — Я не знал, у нас об этом ничего… Только говорят все: «Нехорошо, что государь великому ритору все спустил… Не по-царски это…»

— Да что они вообще понимают! — махнул рукою император. — Вот еще, перед кем оправдываться! А вообще, получается, плохо быть самодержцем, приходится себя сдерживать даже в самых простых движениях — просто не имеешь на них права… Пойдем-ка лучше сыграем в мяч!

Перекидываясь с полуголым главой «меганикса» тяжелым, упругим шаром, император думал о своем. Если только Киннама он мог считать «своим»… Константин честно признавался себе, что был страшно зол на великого ритора, когда тот у всех на виду ухаживал за императрицей. Правда, во время того злосчастного Ипподрома дел оказалось столько, что было даже некогда дать своим эмоциям ход. Потом Евдокия поклялась, что никогда не обманет мужа… Даже была сыграна партия на бильярде, император выиграл и пожал сопернику руку. Но что же с того?

«Я ни о чем глобальном не думал, когда играл, — говорил про себя Константин, рассчитывая бросок, — я просто выиграл и пожал руку, как полагалось. Должен ли был мужчина простить в этот момент все неприятные эмоции, которые соперник вынудил перенести? Да еще соперник, допустим, отвергнутый… Сам-то он себя виноватым вроде не считает, играл и проиграл, дескать, что с того? Забудем и воспарим… Но с какой же стати? Всего лишь оттого, что он проиграл партию на бильярде, а моя жена, по свойственному ей легкомыслию, несомненно, сама была во многом виновата в соблазнительной ситуации? С женой я как-нибудь сам разберусь, но вот этот человек — что он себе позволяет? Он пользуется гостеприимством императора, живет за его счет целую неделю во дворце и при этом считает себя вправе увиваться вокруг августы! Что ж, простить ему все лишь из-за того, что у него романтические чувства? Какое немыслимое предположение!..»

Да, был соблазн проследить за ним немного после всей этой истории, но с Краковом все получилось почти случайно. Наверное все-таки, как не стыдно было в этом признаться, кроме деловых соображений, подсознательно хотелось его проверить, выяснить, насколько глубоко он будет задет поручением… Выяснил. Похоже, глубже него задета Евдокия. И то, что с тех пор Киннам держит пристойную дистанцию, ничего не меняет. Приходится выслушивать глупейшие рассуждения от посторонних людей в самые неожиданные моменты…

А при этом еще и Евдокия переживает. Настолько глубоко, что не в силах понять, как задет ее муж! В сущности, для нее все исчерпано тогдашним ночным объяснением: я тебя люблю, не обману, прости, что я вела себя неправильно… Но как — правильно? Почему вдруг нужно было клясться в верности — разве она не предполагается молчаливо? Так с чего же? Видно, было с чего! И разве после двадцати лет жизни достаточно просто сказать о любви? Разве к этому времени не пора перейти на другой, более зрелый язык, выражающий внутреннее сотрудничество? Вовлеченность в жизнь друг друга? Пора… Но этого не произошло. И было ли когда-нибудь? Когда-то было, в зачатках и намеках, но давно ушло. И едва ли кто-то в этом виноват, просто… они вместе прожили целую жизнь — если сравнить ее, хотя бы, с возрастом, в котором они познакомились. И эта жизнь не сблизила супругов — скорее, развела на почтительное расстояние. Они повзрослели, перешагнули даже черту зрелости, они по-прежнему рядом, но как бы в разных компаниях. Он — среди советников, сенаторов и генералов, посланников и хронистов. Она — среди поклонников, поэтов, художников и прочего сброда из «избранного кружка», о котором она теперь сама же так иронически отзывается! Кто же виноват во всем? Да никто не виноват, и, главное, зачем вообще искать виноватых? Каждый проживал такую жизнь, какую считал нужной. Гораздо важнее увидеть какие-то выходы из кризиса. «Федор — мой единственный настоящий друг…» Нет, это тоже иллюзия, ее прежние подруги и друзья бывали, кажется, ничем не хуже. По крайней мере, не глупее Киннама, и относились к ней не так плохо, как ей теперь кажется… Что же? Кто тут в плену иллюзий? Только не он, не Константин Кантакузен.

«Только что теперь со всем этим делать? — грустно вопросил сам себя император. — Да мне гораздо интереснее наблюдать за тем, что делает Киннам, чем что-то там утверждать на потеху кумушек! Постоять за свою честь и честь семьи я успею, никто не гонит… И почему вообще я вдруг стал так много думать о Киннаме? Я сюда за другим пришел, да другое уже и получил, есть что обмозговать…»

Но тут Константин подумал, что обманывает сам себя. Он думает о Киннаме именно потому, что про этот позор ему постоянно напоминают. Даже Омер, даже болгарский крестьянин… И все время получается так, что великий ритор как-то связан с политическими перипетиями последних месяцев… Не странно ли? Хотя, честно сказать, впору было бы, действительно, обдумывать их отношения с Евдокией — она, по крайней мере, ими весьма дорожит…

— Как ты думаешь, друг Орхан, есть ли у этого бездельника из Большого Дворца какие-то шансы справиться с положением в столице? — смеясь, поинтересовался Константин.

Мяч летал между ними, над длинным бассейном, и каждый, кто его терял, должен был лезть в воду…

— Безусловно! — ответил Омер, отправляя мяч императору. — Только ему надо держать ухо востро. Кто тут сейчас что разберет? Одни эти слухи об имеющей погибнуть вот-вот державе чего стоят! Слухи идиотские, но на них нужно обращать внимание. А может быть — вообще не обращать, может, они для того и придуманы, чтобы отвлечь от сути дела? 

— Сути? И в чем же она, суть?

— Суть в том, что она ускользает, — задумчиво ответил Омер — и потерял мяч.

Спускаясь в бассейн по скользкой лесенке, он бормотал тихо, но так, чтобы император его слышал:

— Суть в том, что все смешалось. Теракты и этот болван Ласкарис со своей партией. Нелепые суеверия и картины. И то, что всем очень не хочется воевать… И все чего-то боятся. И православные ваши, — поймав в воде мяч, Омер начал медленно выбираться на бортик, — хотят каких-то прав, они сердиты и обижены. Но какие права могут быть у обиженного? Если ты обижен, значит сам признал, что никаких особых прав у тебя нет… И это бы ничего, если бы наши не рассуждали точно так же. Разве что в мечеть никто плясать не пришел, но ведь и не собирались?

— Конечно. Пляска в мечети — не средство коммуникации. В христианской стране, по крайней мере.

— А вот ваш Кирик хотел бы здесь подискутировать, да ему не дали особенно, он и обижается.

— Какие все обидчивые! — воскликнул император. — Габриэле выдали папе — обида, девчонок глупых отпустили — снова обида. Даже из нефтепровода обиду сделали — ну, кто мог предположить?

— Тот, кто сказал, что голодные не бунтуют, — впервые улыбнулся Омер, — а у сытых малейшая угроза благополучию воспринимается как трагедия, особенно если…

— Особенно если на этих рефлексах кто-то очень умело играет?

— Именно.

— Это все называется кризис, друг мой — ухмыльнулся император. — Но я рад, что мы теперь понимаем его содержания совершенно одинаково.  




2 комментария:

Схолия