7 июня 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (1)



Морская синь искрилась белым золотом утреннего солнца. Ветер был несильным, и Эгейское море лишь слегка кокетничало на мелководье чубчиками игривых волн. На горизонте призрачно голубела громада Самоса. Евдокии вспомнилось, что в детстве она часто бывала там, сначала с родителями, потом с друзьями. Они излазили весь остров — по крайней мере, все самые красивые и интересные места, — поднимались на вершину Керкиса, ныряли с яхты в глубину кристально чистых сапфировых вод у Иреона, пили сладкое вино местного производстве, и именно на Самосе, в прибрежном городишке Посидонио, Евдокия первый раз в жизни напилась допьяна. А в Эвпалиновом тоннеле она впервые поцеловалась, с долго и безнадежно влюбленным в нее одноклассником. Поцелуй ей не понравился, и после этого мальчик не получил от нее даже благосклонного взгляда, посох еще месяца два и начал ухаживать за девочкой из параллельного класса. Интересно, хвастался ли он кому-нибудь потом, что когда-то получил поцелуй от будущей императрицы?.. А вот после коронации она на Самосе не была ни разу. Зато, конечно, бывала во многих других местах, о которых, не стань она «радостью ромеев», наверное, никогда бы и не узнала…

Она сидела на террасе родительского особняка — трехэтажной постройки в стиле римской виллы, в окружении огромного сада, уступами сбегающего к морю с пятидесятиметровым частным пляжем. Казалось бы, чего еще желать двум пожилым людям? Но если Александр Вангелис действительно проводил тут большую часть времени, его супругу, напротив, застать дома можно было крайне редко: с тех пор как дочь обеспечила им безбедное существование, госпожа Вангели поставила себе цель объездить весь мир, чем и занималась вот уже семнадцатый год. Поначалу муж сопровождал ее, но в последнее время сделался ленив и предпочитал проводить время у себя на террасе, любуясь морем, покуривая кальян и почитывая книги — исключительно в бумажном виде, или интернет-новости с планшета — здесь хочешь, не хочешь, а пришлось приспособиться к духу времени, ведь многие новостные порталы существовали только в виртуальном пространстве.

Сейчас отец сидел в соседнем кресле, потягивал из керамической чашечки ароматный кофе и поглядывал на дочь. Они почти еженедельно перезванивались, но виделись редко. В первые годы замужества Евдокии родители довольно часто появлялись в столице, не пропускали главных имперских праздников и ни одного Золотого Ипподрома, но эта, по отцовскому выражению, «блажь» быстро прошла: снобизм и плохо скрытое высокомерие родственников со стороны венценосного зятя были достаточно ощутимы, придворная суета утомляла, а необходимость следовать десяткам правил этикета раздражала. Вангелисы без особого сожаления переключились на путешествия и активный отдых: плаванье, большой теннис, пешие прогулки по окрестностям Эфеса. В Константинополь они наведывалась все реже, пока встречи с августейшим семейством не свелись к приездам четырежды в год на дни рождения, а иногда еще на День Города. Евдокия порой скучала без отца — она с детства была как-то теснее привязана к нему, чем к матери, — а господин Вангелис даже стал задваться вопросом, не ошибся ли он, подтолкнув ее в 1993 году на участие в «конкурсе невест» для принца… Однако Евдокия, по всей видимости, была чрезвычайно довольна тем, как все обернулось и счастлива, несмотря на отдельные досадные для нее, по крайней мере, поначалу, моменты жизни во Дворце, — и вскоре отец перестал тревожиться о том, что направил дочь по неверной стезе.

Смутное беспокойство он ощутил вновь лишь в июле минувшего года, когда они с женой гостили в столице в честь пятнадцатилетия внучки. Впрочем, тогда это были всего лишь некие флюиды, еле ощутимо коснувшиеся подсознания — Вангелис вряд ли смог бы объяснить, откуда у него взялось ощущение, что где-то в глубине сдвинулись литосферные плиты, на которых покоился жизненный материк семейства Кантакузенов, и вот-вот почва под ногами заколеблется… Внешне все было как обычно: радушный и, как всегда, внутренне собранный зять, что, впрочем, не мешало Константину окунуться в радость семейного праздника, цветущая Евдокия, повзрослевшая и гордая этим Катерина, порывистый и веселый Кесарий, виртуозно распоряжавшийся застольем препозит Евгений, бесконечные тосты, шутки, перескакивающий с пятое на десятое разговор…

Впрочем, нет, был один момент. Беседа коснулась литературы, и Катерина весело подколола мать:

— Представляете, она целыми днями возится со своими писателями, а сама чуть Киннама не пропустила! Если б я ей не сказала, она б и до сих пор его романы не прочла!

— В самом деле? — улыбнулась Александра Вангели. — Это такое тяжкое преступление против литературы? Погоди, погоди… Киннам? «Записки великого ритора», ну, конечно! Я оба романа прочла в прошлом году, это действительно чудесно! «Тени Парфенона» мне больше понравились, чем «Траектория», но это, наверное, потому, что я от ученого мира далека.

— Ах, мама, «чудесно» это вовсе не то слово! — сказала Евдокия. — Поверь мне, среди всех «моих» писателей нет ни одного по уровню мастерства даже близкого Киннаму! Я уверена, они на наших собраниях потому и не упоминали о нем никогда… Я на них просто зла теперь за это!

— А мне кажется, все современные писатели примерно одинаковы, — добродушно, но все же с еле ощутимой ноткой пренебрежения заметил Константин. — По-моему, настоящая литература кончилась в позапрошлом веке, и не только у нас, а по всему миру. А скорее, гораздо раньше.

— Ага, еще в античности, — засмеялась Катерина. — На все, что после Гомера и Ксенофонта, папа бурчит: «Каковы ныне смертные люди!»

— О да, но не думаю, что это справедливо, — улыбнулась Евдокия.

В этот момент Вангелис ощутил за улыбкой дочери какое-то скрытое напряжение. Впрочем, спустя миг оно исчезло, и он решил, что показалось. Но в последующие месяцы у него крепло ощущение, что нет, не почудилось. И вот, теперь Александр совершенно убедился в этом: дочь приехала «поговорить о жизни», и он понимал, что разговор пойдет далеко не о литературе.

Евдокия прилетела в Эфес накануне вечером и предполагала провести на родине несколько дней, в частности, посетить местный Археологический институт, который уже пятнадцать лет на ее средства занимался раскопками древнего города — не того, с театром, библиотекой императора Адриана, террасными домами с фресковыми росписями, античной агорой и великолепными улицами, сверкающими белым мрамором, раскопанного почти столетие назад и давно ставшего туристической меккой, а того, что уже много веков скрывался под толщей болотины ближе к морю.

Встреча с археологами была запланирована на завтра, а сегодняшний день августа намеревалась провести в обществе отца. Вчера после ужина они допоздна болтали — впрочем, ни о чем серьезном, — сегодня встали поздно и теперь, после купания в ласковом море и легкого завтрака, пили кофе под вьющимися по шпалерам розами всех оттенков красного и розового. Матери дома не было — она путешествовала по южноамирийскому Озерному краю в обществе «трех арабских красавцев, эх, скинуть бы десятка два лет», как выразилась Александра вчера вечером, общаясь с дочерью по телефону. Шутила, разумеется: если за что Вангелис мог быть безоговорочно благодарен судьбе, то это за исключительно счастливый брак. Они с женой и сейчас выглядели моложе своего возраста, а главное — ощущали себя по-прежнему молодыми душой, да в сущности, во многом и телом, за счет здорового образа жизни, а куда больше, конечно, благодаря любви и взаимопониманию, которым не мешала ни разница мировосприятия, ни несхожие порой увлечения.

А вот над счастьем дочери, похоже, нависла туча: Вангелис давно не видел Евдокию в таком смятении чувств. Конечно, она старалась казаться более-менее спокойной, но отец слишком хорошо ее знал, чтобы обмануться. Августа допила свой кофе, немного помолчала, устремив на море взгляд таких же синих, как оно, глаз, нервно сплетая и расплетая тонкие пальцы — и, наконец, заговорила.

— Не знаю толком, как начать. Наверное, выйдет сумбурно, но ты поймешь… Знаешь, я… У нас с Констой в последнее время какие-то сложные отношения. И я не знаю, что с этим делать… Не знаю даже, можно ли с этим что-то сделать.

— А что случилось? — спросил отец, отставляя свою чашку и поворачиваясь к дочери.

— Все началось… Как ни странно, все началось с идеи вернуть эти сокровища! Или просто так все совпало?.. Конста решил сосватать Катерину Луиджи, мне эта идея не очень нравилась, но когда я пыталась поговорить с ним, он… формально он уверял, что не собирается никого принуждать к отношениям, но неформально… Ты же представляешь, как можно построить интригу, манипулировать, тем более подростками! То есть, понимаешь, вроде бы они сами решили, что нужны друг другу, но… я уверена, что если бы не ряд подстроенных ситуаций, они бы решили это вовсе не так скоро… а может, и вовсе не решили бы! Нет, я не считаю, что было бы лучше, если б ничего не сложилось, Луиджи мне теперь очень нравится, но… Понимаешь, здесь было нечто искусственное, подстава, как дети говорят. Я даже сама в этом слегка поучаствовала, а теперь… не знаю, хорошо ли все это. Насколько это вообще честно — так поступать, причем со своими же детьми. И… меня тогда обидело, что Конста сам все заранее решил, практически не посоветовавшись со мной. Ну, я давно привыкла, конечно, что он… очень авторитарен, часто вот так решает, и переубедить его почти невозможно. Но когда в итоге вышло, что Катерина решилась сразу на помолвку, я… честно говоря, я просто испугалась! Но она ведь такая же упрямая, как отец… Ну ладно, я подумала: если они друг друга любят, то, может быть, все действительно будет хорошо и тогда какая разница, как все начиналось. Но потом… В общем, с того Ипподрома все и пошло вкось! Мне все чаще кажется, что Конста считает себя вправе распоряжаться нашей личной жизнью — Катерины, моей… Решать, с кем нам водиться, кого любить, с кем дружить… А если ему не нравятся наши друзья, он без колебаний найдет способ оттолкнуть их! Собственно, он решил Катерину по-быстрому сосватать потому, что боялся… ну, правда, я тоже этого тогда боялась, что она слишком увлеклась Феотоки…

— Это возницей?

— Да. В общем, я была не прочь как-то ее образумить… Знаешь, теперь я вспоминаю и мне уже кажется, что Конста и на этом сыграл: я боялась, что дочь занесет не туда, и он тут же подключил меня к интриге, чтобы ее понесло в нужную ему сторону…

— Но ведь у них с Луиджи пока все хорошо? Я понаблюдал за ними — по-моему, они счастливы.

— Да, но… что, если только пока? До свадьбы ведь далеко! И еще я иногда с ужасом думаю, что будет, если они как-нибудь узнают о том, как их подталкивали друг к другу…

— Да, это может быть неприятно.

— Но вот Конста этого почему-то не понимает! Он считает, что ничего страшного и, если даже Катерина узнает, она просто посмеется и все… А я уверена, что ей вовсе не было бы смешно! По крайней мере, мне бы на ее месте точно не было…

— Что ж, это уже не изменить. Теперь что будет, то и будет… Но надо надеяться на лучшее! А что насчет тебя самой? Ему не нравится кто-то из твоих друзей?

— Да… На самом деле мы с этим человеком знакомы уже шесть лет, но я только прошлым летом сблизилась с ним, обнаружила, что у нас много общего во взглядах, взаимопонимание… и вообще мне с ним очень интересно. Мы общались больше, чем обычно, и Конста… он приревновал меня!

— Вот как?

— Да, и… все это до сих пор не закончилось. Конечно, я повела себя немного… легкомысленно, но я не имела в виду ничего плохого! Конста волновался, но я у него в итоге попросила прощения и думала, что все объяснилось, все в прошлом. Я надеялась просто дружить с этим человеком, но Конста… так обошелся с ним, что он теперь опасается приближаться ко мне, чтобы опять не быть униженным, не получить удар… Он сам объяснил мне это, когда я прямо спросила, почему он все больше отдаляется. И я его понимаю! Мы договорились переписываться по электронной почте, а личное общение сохранять по минимуму… Но мне обидно, понимаешь! Я даже поссорилась с Констой, накричала на него, что он отталкивает от меня человека, который мог бы стать для меня хорошим другом. Но Конста ничего не понял! Для него важна одна политика, интриги, и… Мне показалось, он со мной не искренен. Потому что он отрицает, будто специально дал Феодору неприятное поручение, чтобы унизить его, а я уверена, что он сделал это именно нарочно, из ревности!

— Феодору? Это и есть твой друг?

— Да. Феодор Киннам.

Вангелис устремил взгляд на морскую синь и после небольшого молчания кивнул:

— Да, он очень хорош.

— Он очень талантлив! Ты ведь читал его романы?

— Читал. Прекрасные романы! Он тонко чувствует людей.

— Да! Я всегда удивлялась, как он умеет понимать, например, мое настроение и состояние духа…

— А как он к тебе относится? Только дружески?

Евдокия чуть покраснела, снова переплела пальцы.

— Нет, он… он меня любит. Со дня нашего знакомства. Но узнала я об этом только недавно, все на том же Ипподроме прошлым летом. Феодор всегда скрывал свое чувство, он бы и не признался ни в чем… Но я его, можно сказать, спровоцировала на признание… не нарочно! Я и не подозревала, что он меня любит… Но в конце концов мы объяснились и договорились быть просто друзьями. Я совсем не ожидала, что Конста будет его как-то третировать, преследовать… Представляешь, даже выяснилось, что он следит за ним — куда Феодор ездит, например. Я совсем не понимаю, зачем это… и Феодор не понимает! Для него это оскорбительно — представляешь, за тобой следят как за каким-то шпионом! К тому же Конста, похоже, вообще считает его непорядочным человеком… В общем, мне все это очень неприятно и обидно… Ведь Феодор вовсе не такой! И главное, понимаешь, ведь у Консты есть близкие друзья, даже подруги, он с ними общается на всякие политические темы, которые мне не очень интересны… А когда я нашла человека, с которым могу говорить о том, что интересно мне, а Консте нет, он тут же оттолкнул его от меня! Получается, он не верит нам… мне? Думает, я могу… изменить ему? Я не понимаю!

Отец помолчал, раздумывая, и пристально взглянул на дочь.

— А как ты относишься к Киннаму? Он тебя любит. А ты?

Евдокия чуть вздрогнула.

— Ну, конечно, я… — начала она и запнулась.

«Я отношусь к нему только как к другу», — хотела она сказать, но снова вспомнила его поцелуй и некоторые другие моменты августовского Золотого Ипподрома…

— Я отношусь к нему как к другу… хотя при определенных обстоятельствах могла бы увлечься им, — призналась она. — Но я вовсе не собираюсь этого делать! Я никогда не имела в мыслях изменять Консте! Не знаю, почему он… словно подозревает меня в чем-то! Или мне это просто кажется?.. Но у нас действительно какие-то странные отношения в последнее время. Я не знаю, что с этим делать.

— А ты не пыталась поговорить с ним?

— Понимаешь… я не знаю, о чем с ним говорить. На том летнем Ипподроме он сказал мне, что якобы мы с Феодором перешли границы приличий и это многим видно. Я не знаю, если честно, что он имел в виду. То есть… на самом деле было несколько моментов, которые можно было счесть нарушением границ, но почти все они известны только нам двоим. Посторонние могли разве что заметить, что я особенно много общалась с Феодором и что это доставляло мне удовольствие… Но разве это преступление?! Абсурд какой-то! Я тогда Консте сказала, что он напрасно вздумал ревновать меня, а он заявил, что это, мол, «неподконтрольно»… Да, был один вечер, когда я действительно огорчила его, но я сама ужасно жалела тогда о своем поведении, попросила у Консты прощения, и… В конце концов, если он хотел о чем-то поговорить, так и говорил бы как раз тогда! Но он повел себя так, будто все нормально, все прошло и он ни в чем меня не упрекает. Я так и поняла его — как я еще должна была его понять?! А потом он начал все эти интриги вокруг Феодора, и… В общем, у меня теперь ощущение, что Конста мне не доверяет, что, когда мы общаемся, в нем сидит какая-то… задняя мысль что ли… А как в таком случае я могу с ним говорить? Доказывать, что я ничего плохого не имею в виду, что Феодор мне просто друг? А как это докажешь, если тебе не верят, а твоего друга вообще подозревают невесть в чем?! Я уже и так почти перестала общаться с ним на публике, мы переписываемся по интернету, а в реале теперь стали еще дальше держаться друг от друга, чем это было с самого начала. Уж теперь точно никто не скажет, что мы какие-то приличия нарушаем! Но Консте, выходит, этого мало? Впрочем, я знаю: он вбил себе что-то в голову и теперь будет переваривать это неизвестно сколько времени! Но при чем тут я? Я не могу ему ничего доказать! Или он верит мне и понимает, зачем мне нужна дружба с Феодором, или нет. Разве такие вещи можно объяснить как теорему? Нелепость! Я ведь не требую от Консты отчетов об общении с его друзьями и подругами!.. Наверное, он бы хорошо себя чувствовал в средние века, когда можно было запереть жену в гинекей под надзор евнухов, — Евдокия нервно рассмеялась.

Они помолчали.

— Ты знаешь, — сказал отец, — возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что ваши отношения стали «странными» не в последнее время, а уже давно. Просто раньше ты этого не замечала или, может быть, не придавала значения, но оно где-то подспудно копилось, а теперь вышло наружу. К тому же ты сейчас как раз вступаешь в такой период, когда людям свойственно пересматривать свою жизнь. Юность прошла, дети выросли, светской жизнью ты, видимо, пресытилась… Я прав?

— Да! — кивнула она. — Это я как раз стала ощущать только в последнее время. Мне даже мой избранный круг, по правде говоря, опостылел…

  Одним словом, у тебя появились новые потребности. Тогда как вся твоя жизнь построена для удовлетворения прежних.

— Дело даже не в этом… Просто от меня все вокруг ждут того, к чему привыкли — то есть чтобы я делала то и то, общалась с тем-то, вела себя так-то… А мне уже хочется другого. Мне просто даже… надоело быть той, какой от меня ждут, чтоб я была! Мне хочется быть собой, понимаешь? Найти себя. Что я вообще делала все эти годы? Кто я? Божественная августа, жена императора? — она усмехнулась. — Это не я, это моя функция. Иногда мне кажется, что все это время я не жила, а… исполняла какие-то роли в разных спектаклях. Василисса, мать наследника, общественная персона. Приемы, встречи, благотворительность, достойное воспитание детей, восседание на троне рядом с мужем в зале приемов или в Кафизме… Балы, наряды, обеды… Нет, я люблю наряды и балы, но… Я вот когда-то на филолога выучилась, и что? Куда я употребила свои знания? На светскую болтовню с писателями, к тому же в большинстве своем бесталанными? Ну, несколько переведенных книжек. Ну, помощь кое-каким начинающим авторам… И что, неужели это все, на что я способна?!

— Ну, что ты, конечно нет! — улыбнулся отец. — Но то, что ты об этом задумалась, вполне естественно. Знаешь, в психологии есть такое понятие — кризис среднего возраста, он обычно наступает лет в тридцать пять — сорок. Человек оглядывается назад, задумывается о том, чего достиг, и ему кажется, что достижений мало, многие мечты юности так и остались мечтами, что он мог бы сделать то или се, а теперь уже поздно, что он вообще живет как обычный обыватель и, что называется, впустую коптит небо. Многие из-за этого даже впадают в депрессию, с разными вытекающими последствиями, не слишком приятными. Но другие находят в себе силы измениться, пересмотреть какие-то прежние ценности и, если не начать все с чистого листа — это чаще всего просто нереально, — то хотя бы так поменять жизнь, чтобы в ней нашлось место для удовлетворения своих новых потребностей, для раскрытия каких-то дремлющих талантов, и так далее.

— Кризис среднего возраста? — Евдокия усмехнулась. — Надо же, тебе кажется, что с тобой происходит что-то непонятное, странное и чуть ли не ужасное, а оказывается, психологи уже давно все это описали и классифицировали… Впрочем, это не отменяет необходимости решать проблему.

— Вот именно. Но будь осторожна. Или, скорее, осмотрительна. Я имею в виду — хорошо подумай, прежде чем делать слишком резкие движения. Отношения — хрупкая вещь: если разобьешь, восстановить очень трудно, а страдать потом будешь не ты одна. Я не хочу, чтобы ты страдала, и… мне бы не хотелось однажды пожалеть о том, как я решил в свое время преодолеть собственный кризис. По правде говоря, то, что ты рассказываешь, меня пугает и заставляет думать, не совершил ли я тогда ошибку.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила Евдокия, поворачиваясь к отцу.

Он ответил не сразу, и, глядя в его лицо, она отметила новые морщинки у глаз и на лбу, новую седину в темных волосах — когда-то темных, а теперь уже, скорее, серых, как мех чернобурой лисицы. Вчера она почему-то не обратила на это внимания…

— Когда тебе исполнилось восемнадцать, мне было тридцать девять, — промолвил отец, — и я вдруг осознал, что не только молодость уже прошла, но и дочь выросла и скоро вылетит из родного гнезда. «И что? — задался я вопросом. — Чего я достиг в жизни?» Послужил Империи в спецназе, потом обучал тому же молодых. Счастливо женился, вырастил дочь… Не так и мало и вовсе не плохо — но все-таки ничего особенного я, получается, не свершил. Нет, я, конечно, не впал в депрессию по этому поводу, Вангелисам меланхолия не свойственна, — он улыбнулся. — Но все же мне сделалось обидно, что своего имени в историю я никак не вписал. И тут внезапно — объявление о выборе невесты для принца. Я сразу загорелся: вот оно! Я же знал, ты у меня умница и красавица, я в тебе никогда не сомневался, что ты каких угодно соперниц оставишь с носом! Но ты не хотела, и пришлось тебя подталкивать к цели, как ты помнишь. Не то чтобы я тобой манипулировал, я это тоже считаю делом недостойным…

— Но ты сыграл на моем самолюбии, — улыбнулась августа. — А я ведь точно так же сыграла на самолюбии Катерины тем летом, когда подбила ее пригласить Луиджи на белый вальс…

Она умолкла, вспомнив, как сама она на том балу пригласила на белый вальс Феодора, какой это был упоительный танец — и чем все в итоге обернулось… Внезапно по ее телу пробежал легкий трепет, будто рука великого ритора незримо коснулась ее талии, чтобы увлечь и закружить под мелодию вальса Муз — его звуки раздались в ее мозгу так явственно, что Евдокия даже тряхнула головой, отгоняя непрошенное воспоминание.

— Истинная дочь своего отца! — засмеялся между тем Вангелис, но тут же посерьезнел. — Тогда я думал, что поступаю правильно, а когда ты получила золотое яблоко, только еще больше убедился в этом. И я был уверен, что ты будешь счастлива. Мне бы очень не хотелось сейчас разувериться в этом и узнать, что восемнадцать лет назад я ошибся.

Евдокия вздрогнула.

— Нет, ты не ошибся, — проговорила она. — Я была счастлива все эти годы, очень счастлива, правда! Просто теперь… что-то произошло. Нет, я не хочу сказать, что все поломалось, просто… Может быть, наступила пора для какого-то иного уровня отношений? Ведь в жизни все развивается, движется… Наверное, я просто еще не поняла, как и что нужно изменить… Хотя… вот где, мне кажется, проблема — в том, что Консту все в общем устраивает. То есть его бы устроило, если бы все осталось, как было раньше. Наверное, на него все эти психологические кризисы не распространяются, ему ведь всегда так некогда! — Евдокия усмехнулась с легкой грустью.

Отец протянул руку, взял ее ладонь в свою и ласково сжал.

— Ты так же оставишь свой кризис с носом, как когда-то обошла на смотринах соперниц, я уверен! Но, главное, запомни: прежде всего ты должна думать не о том, как угодить кому-то — например, как не разочаровать или не огорчить меня, мужа, общественность и так далее. Эти и подобные вещи важны, но все-таки ради них нельзя жертвовать собой. Когда-то я думал, что если моя дочь станет императрицей, жизнь моя будет прожита не зря. Теперь я понимаю, что в жизни главное — вовсе не оставить след в истории и не заставить о себе говорить. Главное — жить в согласии с самим собой. Путь у каждого свой, и человек должен постараться найти его и понять, понять и принять себя самого, понять свое место в мироздании, как это ни пафосно звучит. То, что ты сказала про свою жизнь как бесконечную смену ролей, как раз говорит о том, что ты еще не обрела саму себя. Отсюда и кризис. Так что твоя задача именно в этом — найти свой путь. Окружающие могут думать о твоих поисках разное, кто-то, конечно, и не одобрит, кто-то не поймет, но ты не должна этого бояться. Если муж тебя действительно любит, он в конце концов поймет, что эти поиски себя были нужны, что ты сама как есть лучше, чем самые блистательные твои роли. Думаю, когда ты поймешь себя саму, найдешь себя, все эти ваши «странности» сами собой разрешатся. И уж точно можно быть уверенным, что они никогда не разрешаться, если по-прежнему загонять конфликт вглубь и делать вид, что все прекрасно. Понимаешь?

— Понимаю… Спасибо, папа! — горячо проговорила Евдокия. — Я так и думала, что ты поможешь мне с этим разобраться.

Вангелис потрепал ее по руке, а потом потянулся к пульту вызова горничной. Вскоре Ираида — бодрая стройная брюнетка тридцати двух лет в цветастом сарафане — принесла им еще кофе. Когда она появилась вновь, неся заказанный хозяином кальян, августа поднялась и улыбнулась отцу:

— Ну, ты тут блаженствуй пока, а я пойду еще раз искупаюсь.

— Давай, — кивнул тот.

Евдокия чуть потянулась, повела плечами и направилась к спуску с террасы. Она уже занесла ногу над лестницей, когда отец окликнул ее. Августа обернулась: горничной уже не было, а глаза отца смотрели внимательно и серьезно.

— Ты должна понять, как ты относишься к ним обоим.

Она вздрогнула и вдруг покраснела, как девчонка, хотела что-то сказать, но лишь прикусила губу, молча кивнула и быстро сбежала вниз по мраморным ступенькам. Отец был слишком проницателен, чтобы притворяться перед ним. Да и не для того заводила она этот разговор с ним, чтобы притворяться.

Вволю наплававшись, она посидела на прибрежном песке, глядя, как солнце сушит капли на ее коже, а потом растянулась на шезлонге под большим зонтиком небесно-голубого цвета. Легла на спину, закрыла глаза, вдыхая полной грудью морской воздух… И вдруг резко села и устремила взгляд в синюю даль, где маячил Самос.

— Они нужны мне оба, — прошептала она. — Просто по-разному. Феодор это, кажется, понимает… Но сможет ли это понять Конста?..




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия