13 мая 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (9)



Одним из гвоздей майского Золотого Ипподрома стал приезд супруги российского президента. Больше внимания и обсуждений вызывали только вернувшиеся недавно в Город сокровища. Многие старались познакомиться с госпожой Ходоровской, многие пристально за ней следили, дамы наблюдали за ней с почти ревнивым пристрастием — но если кто-то из них втайне ожидал от женщины из «страны медведей» медвежьего поведения, они жестоко обманулись.

Инга Ходоровская не пыталась выглядеть первой леди — она просто ею была. В ней не ощущалось никакой суетливости или беспокойства, что она сделает что-нибудь не так, где-то опростоволосится. Попав в совершенно новую для себя среду, она держалась естественно, просто, но в то же время с достоинством. Человек, знакомый с творчеством Александра Пушкина мог бы сказать, что к ней идеально подходило описание из его поэмы: «она была нетороплива, не холодна, не говорлива…» В ней действительно все было «тихо, просто» и совсем не было кокетства. Если она чего-то не знала или не понимала в той новой для себя реальности, где очутилась, она не стеснялась спрашивать и не смущалась своим незнанием, при этом нисколько не теряя достоинства — гордого достоинства женщины, представлявшей перед миром великую страну. Великую, несмотря на все прошедшие над ней ужасы — или даже благодаря им: страна выстояла и нашла в себе силы стряхнуть почти вековое иго и начать новую жизнь, а это дорого стоило! У госпожи Ходоровской было хорошее чувство юмора, и ее смех звучал хоть и не громко, но заразительно. Однако чаще она просто улыбалась тихой, очень красившей ее лицо улыбкой. Но были ли она весела или серьезна и задумчива, в ней, как и в ее муже, ощущалась некая причастность к иному уровню бытия, неизвестному большинству людей, с которыми Ходоровские здесь общались. Он пережил такие вещи, один рассказ о которых ледянил сердце, а она приняла его судьбу в свою однажды и безоговорочно, и одного взгляда на них было довольно, чтобы вспомнить слова «Песни Песней» о любви, крепкой, как смерть.

Киннам с января переписывался с российским президентом по поводу новых учебников для русских школ и институтов и, связавшись кое с кем из друзей и знакомых, довольно быстро набрал команду ученых, готовых предложить северным коллегам помощь. В марте Афины посетил новый ректор Московского Университета — недавний диссидент, произошло несколько деловых встреч, где обсудили план работы над учебниками; кроме того, с Академией был заключен договор об обмене студентами и аспирантами. Несколько юных афинян уже отправились в Москву рыться в тамошних исторических архивах, а к лету в Афинах ожидалась московская молодежь — кто работать в библиотеках, кто готовиться к поступлению в Академию. Но все это происходило, разумеется, в рамках деловых отношений, и Киннам был приятно удивлен, когда в первый же день Ипподрома на балу, подойдя к Михаилу Ходоровскому засвидетельствовать свое почтение и познакомиться с его супругой, услышал от президента:

— У нас с Ингой к вам есть просьба, очень надеюсь, она вас не затруднит. Вы историк и отличный рассказчик, вы здесь наверняка все знаете — не согласитесь ли вы быть для нас кем-то вроде гида в эти дни? Нам, конечно, выделили толмача, — Ходоровский улыбнулся, — но я бы охотно уступил его нашей свите. Мне, а особенно Инге, хочется чего-то менее официального, каких-нибудь историй вроде той про Черного Принца… Понимаете?

— Я буду счастлив доставить вам удовольствие, — поклонился великий ритор.

Уже на второй день они, по предложению Инги, стали звать друг друга по имени: «Оставим господ Ходоровских для разговоров с господами лордами и канцлерами!» — и Киннам чувствовал себя с этими людьми почти по-домашнему. Календы давно прошли, но ниточка, протянувшаяся между Волкодавом и пиратским капитаном за ужином в «Стране гипербореев», никуда не делась и теперь все крепла. У великого ритора никогда еще не было друзей в таких высоких сферах, если не считать столь печально обернувшегося предложения дружбы от августы минувшим летом, да он и не искал подобных друзей, стараясь вообще держаться на определенном расстоянии от политических деятелей. Однако теперь он с удивлением понимал, что эти люди из далекой и непонятной страны вполне могут стать для него хорошими друзьями. Впрочем, для него их страна, благодаря знанию языка и знакомства с русской литературой, была не такой уж чужой и странной, и все же это сближение было довольно-таки внезапным — но тем более интересным и тем большее наслаждение получал от него сейчас Феодор. Хотя мгновениями он остро завидовал Ходоровским: их взаимопониманию, их счастью — тому, чего сам он был лишен…

— В следующий раз надо будет взять с собой детей, — сказала Инга, когда на третий день бегов желающие из числа гостей совершали обход по главным храмам Константинополя, от Святой Софии до Влахерн. — Миша столько рассказывал мне про здешние чудеса, но я подумала: прежде чем везти Ваню с Глебом, сама посмотрю, что тут за волшебная страна такая, — она засмеялась. — Миша прав: тут столько всего волшебного, прежде всего волшебной красоты! У меня от ваших храмов дух захватывает!

Они стояли во дворе монастыря Пантократора и ожидали, пока соберутся остальные: после осмотра храма и усыпальницы Комнинов — как основателей и первых покровителей обители, так и правивших в XVII веке — гости небольшими группами, в сопровождении местных монахов, разбрелись по монастырской территории, и теперь кое-кто запаздывал. Немудрено, ведь тут было на что посмотреть: впечатляющие по архитектуре и древности здания, трапезная на сотню человек, бесплатная больница для неимущих, функционировавшая уже почти девять столетий, огромная библиотека, скрипторий, теперь превратившийся в оснащенный компьютерами и принтерами издательский центр, маленький монастырский музей, оборудованный в бывшей цистерне для воды, прекрасные цветники и, конечно, подвальная темница, где накануне Великой Осады томился знаменитый Георгий Схоларий… По древнему уставу, в монастыре по-прежнему могло жить не более восьмидесяти монахов — впрочем, в настоящее время их было меньше, — зато женщин сюда пускали уже около двухсот лет. В целом братия занимались научной и литературно-публицистической деятельностью — Пантократор был одной из интеллектуальных обителей столицы. Несколько монахов с медицинским образованием несли послушания при монастырской больнице. Монастырь регулярно получал пожертвования от весьма разветвившегося за сотни лет семейства Комнинов, принимал множество паломников и туристов и, в общем, совсем не бедствовал, несмотря на то, что давно не имел ни подчиненных обителей, ни огромных земельных участков во Фракии и в Азии.

Сейчас здешние обитатели все еще пребывали в потрясении: в числе возвращенных в Город сокровищ были и украденные когда-то крестоносцами драгоценные алтарные иконы — эмалевые на золоте изображения архангела Михаила и шести церковных праздников, до недавнего времени украшавшие венецианский собор Святого Марка. Теперь они были выставлены в специальном застекленном ковчеге в южном храме обители, дожидаясь, когда для них изготовят достойное обрамление — по воле императора, иконы должны были занять свое прежнее место на темплоне, и новая алтарная преграда уже была заказана в главной ювелирной мастерской Константинополя.

— А у вас есть дети, Феодор? — спросила Инга.

— Да. Сын, Фотис, ему уже шестнадцать.

— Вы его не берете сюда с собой? — спросил президент.

— Нет, — качнул головой Киннам. — Как-то… не сложилось.

Не сложилось. А ведь для Фотиса нашлось бы здесь много интересного и познавательного… Но Феодор, в сущности, оказался эгоистом: он ездил сюда, прежде всего, ради августы и не хотел отвлекаться на кого-то еще, а подсознательно, видимо, избегал того, чтобы его неудачный брак как-то фигурировал здесь — пусть даже в лице любимого сына…

— Но, наверное, на карнавал следующей зимой я его привезу. Может, невесту себе найдет.

Ходоровские рассмеялись.

— Да уж, тут действительно невест на любой вкус! — сказал Михаил.

— Миша рассказывал мне, как к нему клеились здешние дамы, — добавила Инга, лукаво взглянув на мужа. — Все-таки у вас тут столько средневекового… Ведь политические браки это так средневеково!

— Да, у нас действительно великое смешение современности со средневековьем и даже с античностью, — согласился Феодор. — Такова специфика Империи. Но в этом-то и состоит ее очарование!

— О, да! — кивнула Инга. — У вас все это очень органично сплавилось — древность, современность… Хотя, если честно, такие вещи, как одеяние императора в Кафизме во время бегов, мне кажутся слишком искусственными. Понятно, что это очень зрелищно, отсылка к традициям, но… что-то в этом есть чересчур театральное. Так себе представить: если бы Миша появился на кремлевском балконе в каком-нибудь древнем кафтане! — она засмеялась. — У нас, конечно, все эти традиции разрушены и почти забыты, так что восстанавливать смысла нет — никто не поймет. Но я, по правде сказать, не жалею о русской монархии, она мне не очень симпатична как явление. Миша порой сетует, какой разительный контраст: у вас здесь стоят тысячелетние памятники, блюдут столетние традиции, а у нас за несколько десятилетий от истории камня на камне не оставили. Конечно, горько за весь этот бандитизм, но когда я смотрю за Урал… Мне бы не хотелось возрождения в России монархии. Хотя вы, византиец, меня, наверное, не поймете.

— Почему же, в чем-то я вас вполне понимаю. Между византийской и русской монархией действительно много различий. У нас монархия изначально была в некотором роде конституционной: монарх хоть и получал власть от Бога, но в то же время его возведение на престол было избранием, и согласие должны были дать и народ, и войско, и церковь. Они как бы делегировали монарху власть, и потому в Империи всегда существовало то, что можно назвать «правом на бунт»: если василевс превращался в тирана, если его правление народу не нравилось, его могли свергнуть и заменить другим. То есть священной по сути была сама монархическая власть, а не персона того или иного монарха. Собственно, такое отношение идет еще из Ветхого Завета, из истории царей Саула и Давида. Саул был избран Богом в цари, помазан и правил сначала хорошо, но когда его дела стали неугодны Богу, Он отступил от Саула и передал царство Давиду — божественное помазание было не безусловным, оно зависело от поведения царя.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Михаил. — В России сакральной оказалась не только царская власть, но и личность монарха, поэтому даже бунт против жестокого тирана считался тяжким грехом.

— Именно, — кивнул великий ритор. — На концепцию русской монархии большое влияние оказали принципы восточной деспотии. Собственно, знаменитая «шапка Мономаха» в реальности ведет свое происхождение из Орды, а вовсе не из Византии.

— В самом деле? — удивилась Инга. — Я не знала! Да, это, видимо, многое объясняет… В том числе бесконечное преклонение перед власть имущими… ужас, как меня это всегда раздражало! Главное, ведь все это плавно перетекло в коммунистический строй, только форму поменяло, а нам теперь с этим бороться и бороться…

— Вы справитесь! — горячо сказал Киннам. — Я в этом уверен.

— Спасибо! — сказал президент. — Сочувствие таких людей, как вы, для нас особенно дорого. Я вообще был приятно удивлен, когда именно из Византии, от вашего императора и от других, мы получили столько ценных и дельных советов, и не только слова, но и реальную помощь. Большинство других стран оказались далеко не так щедры.

Когда они уже вышли за врата монастыря, где стоял автобус с открытым верхом, чтобы ехать к следующему пункту экскурсии — храму Богоматери Влахернской, — Инга, оглянувшись на устремленные в небо три золоченых купола, над которыми плыли легкие облака, тихо проговорила:

— Как вы думаете, Феодор, этот Вседержитель… Он помогает только тем, кто Ему молится, или вообще людям, которые стремятся делать что-то хорошее? Мне кажется, мы не могли бы справится со всем тем, что на нас свалилось, не только на нас с Мишей, но вообще на всех нас там, без какого-то укрепления свыше. Хотя я не знаю, от кого оно на самом деле может исходить, да и молиться не умею… как почти все у нас теперь…

— У нас в Академии есть храм, посвященный Дионисию Ареопагиту, — сказал Феодор. — Он жил в пятом веке и был великим философом. Он учил, что Бог есть высшее Благо и все, что есть благого в этом мире, причаствует Ему. Значит, Он так или иначе связан со всяким, кто творит и стремится творить добро, а как именно человек при этом молится и молится ли вообще… В конце концов, молитва это всего лишь форма причастия Богу — как и добрые дела. Так что я думаю, что и монах, стоящий на службе, и врач, спасающий людей, и любой, кто делает добро другим, одинаково молятся Богу, хотя и разными способами. И, по-моему, молитва из них — не самый главный. Хотя иные преосвященные владыки меня здесь, пожалуй, не одобрят.

— Пожалуй, — согласился Михаил Ходоровский, — но после общения кое с кем из этих владык мне кажется, что не стоит гоняться за их одобрением.

И все трое переглянулись с понимающей улыбкой. А над устремленными в вечность куполами монастыря Спаса-Вседержителя неторопливо плыли вечные облака.


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия