28 мая 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (13)



Вернувшись с последней в этом учебном году лекции, Киннам с облегчением увидел, что в приемной его никто не ждет. «Ах да, сегодня же пятница, — вспомнил он. — Никого, скорее всего, и не будет». Феодор был этому рад: в последние дни он ощущал какую-то странную тяжесть на душе, и от общения с посетителями она даже усиливалась, иной раз до раздражения — как будто великий ритор ожидал кого-то, но тот все не шел, а вместо него приходили какие-то «ненужные» люди…

— Ну что, Елена, сегодня мы с вами можем вздохнуть свободно? — улыбнулся он секретарше. — Вчера было что-то невообразимое, даже и не помню, когда я принял столько народа за день!

— Ох, и не говорите, господин Феодор! — ответила Элен. — А я ведь еще отослала некоторых, сказала в понедельник приходить. Можно, конечно, было бы на сегодня пригласить, но я уже что-то видеть никого не могла, подумала: может, хоть в пятницу вы отдохнете!

— И правильно! Но надеюсь, кофе вы мне в силах сварить?

— Конечно, сейчас сварю! Ой, чуть не забыла: вам тут звонила госпожа Канделаки, очень просила ее принять, сказала: готова прибыть в течение получаса. Я попросила позвонить в два, вот как раз уже через пять минут… Что мне ей сказать?

— Канделаки? А кто это и что ей нужно?

— Это мать Петра Канделакиса, хочет поговорить по поводу сына. Так умоляла ее принять, даже плакала.

Киннам чуть нахмурился. История с этим второкурсником вызвала большой скандал: Канделакис облил серной кислотой парадный портрет императрицы, причем сделал это на виду множества людей, во время большого полуденного перерыва между лекциями, — портреты августейших супругов висели в главном холле Академии по бокам от мозаики с гербами Империи и Афин.

На все расспросы, зачем он это сделал, Петр отмалчивался. «Так мне захотелось», — единственный ответ, которого от него добились. Даже будучи предупрежден о том, что ему грозит отчисление, студент не признался в истинных мотивах своего поступка, хотя никто не сомневался, что таковые существовали. Вообще, эта история выглядела довольно странно. Канделакис ранее не был замечен ни в каком хулиганстве, учился не блестяще, но и не плохо — вероятно, мог бы стать даже отличником, если бы прилагал больше стараний. Однако в последние полгода он вдруг начал резко «съезжать»: стал часто прогуливать лекции, выглядел мрачным и на всех огрызался, даже с друзьями разговаривал односложно.

В понедельник должен был состояться ученый совет, где хулигана почти наверняка решат отчислить, тем более, что он так и не выказал ни тени сожаления о своем поступке, а происшествие получило большую огласку благодаря интернету, и из столицы уже звонили, чтобы выяснить, в чем дело. Киннам объяснился с великим логофетом, и тот сказал, что провинившегося можно простить, только в случае его раскаяния и уплаты штрафа его родителями; в противном случае штраф отменялся, но студент подлежал отчислению.

— Хорошо, передайте ей, что я жду ее полтретьего, — сказал Киннам секретарше.

«Может быть, от нее удастся что-нибудь узнать», — подумал он и засел редактировать византийский раздел для русского учебника истории.

Ровно через тридцать пять минут мать проштрафившегося студента вошла в кабинет ректора. Это была среднего роста стройная женщина, модно подстриженная, в темно-зеленом костюме, на высоких каблуках. Она явно нервничала, судорожно сжимая в руках небольшую черную сумочку.

— Добрый день, госпожа Канделаки! — сказал Феодор.

Он отметил про себя, что женщина очень красива, но сейчас она выглядела измученной. Вокруг ее глаз виднелись морщинки, которые не могла скрыть косметика, а светло-каштановые волосы, похоже, были крашеными.

— Здравствуйте, господин Киннам! — проговорила она очень тихо.

Ее изумрудно-зеленые глаза смотрели на него, не отрываясь, и ему вдруг показалась, что он с ней когда-то уже был знаком — но когда, где? Он пристально взглянул на нее, и… Его брови чуть дернулась вверх. Вот это встреча!

Некогда Лия Канделаки была черноволосой, носила другую фамилию и училась в Академии вместе с Феодором. Порой он размышлял о том, почему на втором курсе, будучи всегда окружен толпой девиц, жаждущих его благосклонности, он остановил свой выбор именно на Лие. Безусловно, она была красавицей, ее ум, начитанность и рвение к учебе не были показными, у нее было прекрасное чувство юмора, но… Такая среди студенток Академии она была все же далеко не одна! Однако именно с ней юный Киннам решил связать свою жизнь, и именно она спустя несколько месяцев, казалось, искренней и нежной любви самым низким образом растоптала его чувства. Он знал, что в итоге Лия так и не вышла замуж за того «богатенького жениха», на шею которого не замедлила прыгнуть сразу после того как узнала, что Феодор в ссоре со своим отцом-банкиром — по-видимому, начальник Пирейского порта был не таким дураком, чтобы позволить сыну жениться на подобной девице, — но Киннама это не могло утешить, а злорадствовать он не любил. Он постарался вырвать Лию из сердца, а потом и вовсе потерял ее из виду. Со времени окончания Академии он ничего не знал о ней, а если и вспоминал, то лишь в общем контексте своей неудавшейся личной жизни — она была одним из тех «зачем?», на которые он не находил ответа… И вот, судьба зачем-то столкнула их вновь спустя двадцать два года. Но теперь в его сердце не шевельнулось уже ни горечи, ни досады, ни злости — только любопытство.

— Да, это я, — сказала она, опуская взор. — Вряд ли вы рады меня видеть, но… у меня нет другого выхода.

— Вы преувеличиваете степень моей злопамятности, госпожа Канделаки, — спокойно сказал великий ритор. — Садитесь, пожалуйста, — он указал ей на кресло возле стола. — Итак, чем могу быть вам полезен?

Она села очень прямо, не касаясь спинки кресла, поставила на колени сумочку и молчала несколько секунд. Несмотря на взвинченное состояние, она все же быстро окинула взглядом кабинет, и Киннам подумал, что за эти годы она, вероятно, не раз кусала локти, вспоминая об их разрыве. На мгновение Лия задержала взгляд на портрете августейших, и губы ее задрожали. Она посмотрела на Киннама и проговорила почти шепотом:

— Я пришла… просить у вас о сыне. Не отчисляйте его, умоляю вас! Он не виноват!

— Не виноват? — великий ритор вскинул брови. — То есть он не виноват в том, что испортил портрет августы и тем нанес оскорбление величеству? Кто же тогда виноват?

— Я, — ответила Лия и закрыла лицо руками.

Феодор собирался вести разговор с ней в отстраненно-официальном тоне, но тут все же удивился. Налив в стакан воды из графина, он поставил его перед ней и сказал уже чуть более мягко:

— Госпожа Канделаки, я сочувствую вашему горю, но чтобы помочь вам, я все же должен знать, в чем причина поступка вашего сына. Вам, наверное, известно, что он ничего не желает объяснять нам. Может быть, это сделаете вы?

Она дрожащими руками вытащила из сумочки носовой платок, вытерла лицо, глотнула немного воды и кивнула:

— Да, конечно, я все расскажу… Извините, пожалуйста! — она немного помолчала, пытаясь взять себя в руки. — Канделакис — фамилия моего второго мужа. Но Петр не его сын. Я дала ему эту фамилию, решив, что так будет лучше. Вы поймете, почему… На пятом курсе я вышла замуж за Филиппа Николопулоса, он был… многообещающим молодым человеком, уже начал служить, стал одним из заместителей номарха. Восемь лет мы жили прекрасно, родился сын, у нас было все… Муж через шесть лет после нашей свадьбы стал министром путей сообщения. А еще через два года его… сместили, — Лия запнулась и быстро добавила: — Вы, наверное, помните?

— Да, я помню его процесс.

В свое время дело министра Николопулоса прогремело в Империи: молодой человек быстро сделал карьеру, но еще быстрее сумел чудовищно провороваться. За ним потянулся хвост из присвоенных миллионов и больше десятка сообщников в министерстве. Их всех судили и дали разные сроки; бывший министр, насколько помнил Киннам, получил пятнадцать лет колонии, а вся его собственность была конфискована.

— Мы с сыном остались почти без ничего, — продолжала Лия. — То есть, была квартира в Афинах, в нее мы и перебрались…

«А также загородный дом и счет в банке», — мысленно добавил Феодор. В то, что Лия могла за годы замужества не обеспечить себя на случай нужды, он не верил ни секунды.

— Я подала на развод, сыну было шесть лет, нужно было как-то жить дальше… — она судорожно вздохнула, нервно сжала и разжала ладони, видимо, собираясь перейти к самой трудной и неприятной части рассказа. — Я понимала, что растить мальчика без отца плохо и через год снова вышла замуж. За Антония Канделакиса, он был врачом, а потом стал главврачом больницы Святой Параскевы.

«Неплохо! — подумал Киннам. — Хотя после министра скромненько, конечно». Больница Святой Параскевы считалась одной из лучших в Афинах.

— Сын как раз пошел в школу и я дала ему фамилию отчима. Довольно долго мы жили хорошо, но потом… Когда Тони стал главврачом и впервые был представлен ко двору… все изменилось. Он…

Ее лицо на мгновение исказила гримаса ненависти, но госпожа Канделаки быстро справилась с собой и чуть дрожащей рукой поднесла к губам стакан воды.

Киннам внезапно понял, о чем она сейчас расскажет. Понял, почему ее сын сделал то, что сделал. Феодор вспомнил и ее мужа — невысокого, но импозантного сорокапятилетнего мужчину, возможно, неплохого знатока медицины, но, безусловно, почти лишенного живости ума. Афанасий Цец однажды пошутил, что августа не имеет нужды ставить какие-либо искусственные границы для своего ближайшего окружения, поскольку ему положены естественные ограждения, и они крепче, чем стены Константинополя, потому что находятся внутри самих идущих на приступ: «ров из хороших манер, внешняя стена остроумия и внутренняя стена ума». Господин Канделакис с большим или меньшим успехом мог преодолеть ров, но уже внешняя стена вставала для него непреодолимым препятствием. Он несколько раз предпринимал попытки штурма, но безуспешно. Однако он не переставал кружить вдоль стен — как кружит собака у мясной лавки, даже если нет шансов получить кость от жадного хозяина.

Лия могла бы больше ничего не говорить. Но остановить ее Киннам не мог. И это понимание стало для него пощечиной — настолько сильной, что он едва не скрипнул зубами. Однако нужно было слушать дальше.

— После Константинополя Тони купил большой портрет августы и повесил в гостиной, — продолжала Лия глухим голосом. — Объяснил это чувством благодарности — мол, ее величество пообещала его больнице высокое покровительство и пожертвовала деньги на новое оборудование для диагностики рака… Я тогда порадовалась за него… дура! А потом он повесил еще один ее портрет, в другой комнате. Я заметила, что это, пожалуй, лишнее. Но он окрысился, сказал, что я не патриотка, что у меня… «отсутствуют высокие верноподданнические чувства», так он это называл. Одновременно, видно, из тех же верноподданнических чувств, он стал упрекать меня, что я плохо слежу за собой, что… В общем, я не буду вдаваться в подробности, это… все было по-свински, но я терпела. Думала — перебесится, ладно… Свой ноут он набил ее фотографиями и видео со всяких приемов, по вечерам пускал слюни… думал, я не замечаю… Но когда он и в спальне решил ее портрет повесить, я сказала, что он совсем спятил на старости лет и что этого не будет. Был скандал, он орал на меня… Сын все слышал и заступился за меня, а муж… обозвал его… «воровским выкормышем», — Лия умолкла и прижала платок к лицу.

 — Черт! — тихо выругался Киннам.

Как бы мало ни была ему симпатична Лия, но это было уже слишком!

— Я Петру не говорила никогда, что с его отцом, сказала, что мы просто разошлись и он уехал далеко и больше не выходил на связь, а тут… В общем, потом он потребовал рассказать мне правду. Я не смогла соврать. Он несколько дней ходил сам не свой. Муж потом опомнился, понял, что перебрал, но было уже поздно… Без ее портрета в спальне обошлось, но лучше не стало. Он все время ее нахваливал, при каждом удобном случае: да какая она умная, да как одевается, да как танцует, да сколько языков знает… И все это при сыне! А он же не дурак, все понимает… Сказал мне: кончит учебу, работать пойдет, и тогда мы сможем жить отдельно. Но я и сама уже решила, что пойду хоть в школу преподавать. Так-то я эти годы все дома сидела, с сыном… Переводами немного занималась, дипломы писала на заказ… Вы этого не одобрите, конечно, — она усмехнулась. — Ну вот, а за три дня до… этого несчастья… муж принес домой чайный набор — чашки, блюдца, чайник… и все с разными портретами августы. Мол, на работе подарили в честь годовщины открытия при больнице диагностического центра на августейшие средства. А у нас, мол, как раз две чашки недавно разбились. И вообще, мол, из сервиза приятнее пить. Наливай, мол, жена, надо обновить посуду! У меня просто дар речи пропал. И тут сын берет весь этот сервиз и смахивает со стола! Тони просто опешил, а потом как стал орать. Про «оскорбление величества», а потом вообще… непечатно. А Петр усмехнулся так и говорит: «Это оскорбление величества? Я вам покажу оскорбление величества!» И убежал из дома. Вернулся уже ночью. Я не ложилась, все ждала его. Спрашиваю: «Ты что выдумал?» А он: «Да ничего, мама, все нормально». И вот… — Лия всхлипнула. — Одно утешает: у Тони после этого на работе неприятности, насчет морального облика сына и все такое прочее, совещание какое-то было. Он не рассказывал, но я узнала от подруги, которая там работает. А он еще стал оправдываться — мол, он мне не сын, а вообще вон чей сын. А ему сказали: «Тем более надо было позаботиться о воспитании мальчика». В общем, кажется, он теперь может вообще с кресла главного слететь. Но мне уже все равно, я решила, что разведусь с ним. Детей у нас общих нет, он сначала сам не хотел, а теперь… Да и поздно уже…

Она посмотрела на портрет августейшей четы на стене и вдруг, скривившись, выпалила:

— Что вообще мужики в ней находят?! Можно подумать, мало на свете красоток! Да если б она не стала августой и жила до сих пор в своем Эфесе, а не блестела бы властью и брильянтами, никто бы и не обернулся ей вслед!.. Похотливые сороки! — Лия разрыдалась, теперь уже в голос, не сдерживаясь и не заботясь о том, как она выглядит.

Великий ритор подумал, что даже в истерике ей не изменило остроумие: не всякий бы додумался сравнить мужчину, падкого на блестящих женщин, с сорокой… «Что мужики в ней находят?» Хороший вопрос, черт возьми!.. Он подлил воды в стакан и, когда Лия сделала несколько судорожных глотков и кое-как вытерла лицо платком, сказал:

— Госпожа Канделаки, я полагаю, что обсуждать возможные достоинства или недостатки ее величества здесь неуместно. Мотивы, которые двигали вашим сыном, мне теперь понятны. Благодарю вас за рассказ и сожалею, что заставил вас заново пережить неприятные моменты. Разумеется, все эти подробности останутся между нами. Я постараюсь защитить вашего сына на ученом совете. Упоминание о тяжелых семейных обстоятельствах, думаю, снимет почти все вопросы. Но вы ведь понимаете, что мы не можем просто так простить его, проступок серьезен и к тому же получил большую огласку. Думаю, лучше всего будет отправить Петра в академический отпуск на год, за это время происшествие забудется, и потом он сможет спокойно доучиться.

— Спасибо вам, спасибо, господин Киннам! — все еще дрожащим от слез голосом проговорила Лия. — Конечно, пусть будет так, как вы говорите. Ему бы только доучиться! Теперь вы видите, что он не виноват, это я виновата. Всей жизнью, — совсем тихо закончила она.

— Я сделаю все, что от меня может зависеть. Не беспокойтесь. Думаю, все уладится.

— Спасибо! — еще раз сказала Лия, глубоко вздохнула и вынула из сумочки зеркальце и косметичку. — Вы позволите? Я бы не хотела… выходить туда в таком виде.

— Да, конечно.

Он встал и отошел к окну, отвернувшись от госпожи Канделаки. Она быстро привела себя в порядок и поднялась с кресла.

— Вот и все, теперь можно идти, — сказала она. — Спасибо вам огромное!

— Пожалуйста. Надеюсь, ваш сын доучится в нашей Академии успешно. Всего вам доброго, госпожа Канделаки.

— До свидания, господин Киннам! — кивнула она и пошла к выходу.

Но уже у самой двери она обернулась и посмотрела на него жадно и горько.

— Знаешь, я много раз готова была убиться об стену из-за того, что бросила тебя… Но, видно, судьба тебя берегла. Я тебя не стою. Прощай! — и она быстро выскользнула из кабинета.

В другое время, вероятно, это запоздалое признание вызвало бы у него усмешку или раздражение. Но по окончании ее рассказа он не мог смотреть на Лию свысока, как поначалу. «Похотливая сорока» — так она назвала своего мужа. Но чем, собственно, сам великий ритор в этом смысле лучше его? Вот, пожалуйста, даже портрет…

Киннам снова отвернулся к окну и забарабанил пальцами по подоконнику. Он чувствовал себя униженным и в то же время понимал, что со стороны его страсть выглядела именно так, неприглядно и даже смешно. Впрочем, судьба уже много лет насмехается над ним. «Судьба берегла»? Уберегла от одной ямы, но бросила в другую, а потом в третью… пока он не оказался в сорочьем питомнике!

«А ведь если б не Лия, вся моя жизнь могла бы сложиться иначе, — подумал Феодор. — Возможно, я бы гораздо быстрее нашел себе невесту… и ею бы стала не Елена. И уж конечно, с девицей вроде Лии у меня не возникло бы проблем! Таких, — он усмехнулся. — Были бы другие, наверняка… Хотя почему обязательно проблемы? Василь, например, вполне счастлив в браке! Да, я мог бы жениться еще во время учебы или, по крайней мере, до армии… Фотис сейчас мог бы уже учиться в институте… То есть не Фотис, а… кто бы там родился… Да ведь у меня могло бы быть несколько детей, двое или трое, по крайней мере… Все-таки как много в жизни зависит от случайных встреч! Я мог бы жениться году в девяносто первом, допустим… или в девяносто втором, перед армией…»

«В девяносто втором Афинаида еще только окончила школу», — вдруг подумал он и вздрогнул.

Афинаида.

Феодор внезапно понял, что за тяжесть давила в последние дни: он попросту тосковал от того, что впереди было целое лето без Афинаиды. Именно она была той, чьего прихода он бессознательно ожидал вместо всех этих «ненужных» посетителей. Он хотел ее видеть — но не увидит до осени. Он ведь сам так решил, правда? Чтобы проверить, «насколько все это серьезно»… И сейчас она предстала перед его мысленным взором такой, какой он ее видел в последний раз: взволнованная сообщением, что уже назначена ее предзащита, радостная, потому что он похвалил ее работу, но в глубине ее удивительных глаз затаилась печаль — он знал, откуда эта печаль. Не похожая ли снедала сейчас его самого?

«Черт! Что мне с этим делать?!»

«Да просто взять и сделать шаг навстречу! — сказал внутренний голос. — Что за неуместный аскетизм, что за внезапная робость? К чему они сейчас? Может, тебе наконец-то встретился тот “кто-нибудь”, к кому ты летел всю жизнь через безмолвие! Зачем же отталкивать судьбу?»

— Стоп! — произнес Киннам вслух. — Я слишком замечтался. До ее защиты в любом случае нечего и думать об этом… А вот с сорочьим питомником пора проститься!

Он бросил взгляд на часы и увидел, что можно идти домой. Слегка прибрав на столе, великий ритор заглянул в ежедневник, приподнял бровь и улыбнулся: как, однако же, все сошлось! А ведь он чуть было не забыл…

Выйдя из кабинета, он весело сказал секретарше:

— Елена хватит возиться, пора по домам!

— Да-да, я только сейчас отошлю пару писем…

— У вас в воскресенье праздник, не так ли?

— Да, господин Феодор, — Элен улыбнулась и чуть порозовела, что с ней случалось довольно редко. — Как приятно, что вы помните об этом!

— Ну что вы, Елена, было бы преступно с моей стороны забыть о дне рождения моей главной помощницы! Я еще позвоню вам в самый день, а пока хочу сделать вам подарок. Вы говорили, вам нравится тот портрет августейших, что у меня в кабинете?

— Да, очень! Они там такие красивые… гораздо лучше, чем на фото, которые везде продают!

— Да, вы правы. Так вот, возьмите его себе.

— Господин Феодор! — прошептала потрясенная Элен.

Она знала, что этот портрет, заказанный в свое время ректором у знаменитого придворного живописца, стоил огромных денег.

— Да-да, с этой самой минуты он ваш! — с улыбкой уверил ее Киннам. — Вместе с рамой и пылью. Заберите его прямо сегодня. Он тяжеловат, так что возьмите такси. Договорились?

— Спасибо, господин Феодор! Это так неожиданно… просто чудо какое-то!

— О, не стоит записывать меня в чудотворцы! Просто портрету пришла пора сменить хозяина, вот и все.

— Но… ведь тогда вам надо повесить другой?

— Конечно, но не беспокойтесь об этом, я сам куплю новый. Итак, до встречи в понедельник. Желаю вам хорошо повеселиться! До свидания, Елена!

— До свидания, господин Феодор!

Когда за ним закрылась дверь приемной, секретарша еще минут пять сидела неподвижно, с мечтательной улыбкой на губах, а потом пошла в кабинет ректора и, постояв некоторое время перед подарком великого ритора, скинула туфли, залезла на диван и легонько погладила кончиками пальцев витиеватую подпись в правом нижнем углу: «Арванитакис». Элен осторожно сняла картину с гвоздя. Портрет и правда был довольно тяжел, но девушка почти не заметила этого, занятая нахлынувшими на нее мыслями.

«Неужели я дождалась?! О, Господи!..»





Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия