14 мая 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (10)



На четвертый день Ипподрома после бегов гости отправились в традиционный для теплого времени года круиз по Босфору. Погода стояла отличная, почти совсем летняя. Лайнер на этот раз держал курс к Сосфению на европейском берегу пролива, где всех ждал вечер с рыбным ужином, танцами и фейерверком. Гости, развалясь на удобных скамейках и любуясь панорамой берегов, беседовали, спорили, смеялись. Прибывшие в Город впервые бродили по судну от одного борта к другому в сопровождении гидов или сведущих знакомых, слушая порой веселые, а порой и мрачноватые, но неизменно занимательные истории о возвышавшихся на босфорских берегах крепостях, дворцах и виллах и об их обитателях.

Августа, как обычно, проводила время на носу корабля в обществе своих постоянных поклонников. Однако сегодня ее окружение, скорее, раздражало Евдокию, нежели развлекало. Киннам снова не присоединился к компании — августа заметила, что он опять беседовал с четой Ходоровских: сначала они стояли втроем у фальшборта, и Феодор что-то оживленно рассказывал, порой вытягивая руку к берегу в указующем жесте; чуть позже они уселись на верхней палубе, и великий ритор продолжал повествование о босфорских достопримечательностях. Августа не сомневалась, что он рассказывал своим собеседникам массу интересных вещей и, что греха таить, завидовала российскому президенту и его супруге. Шутки юмориста Цеца не веселили Евдокию, байки дипломата Комнина казались приевшимися, остроты доместика Кекавмена раздражали. Но особенно невыносимой была напыщенная риторика Сан-Донато: этот молодой писатель только что издал свой новый роман об эпохе Константина XIX и теперь «счел за честь предложить уважаемому обществу избранных ценителей и, прежде всего, августейшей покровительнице изящных искусств несколько отрывков, наиболее выпукло характеризующих замысел произведения». Цец немедленно сострил, что «уважаемое общество сочтет за честь принять оказанную ему честь и имеет честь выслушать многочтимого представителя изящных искусств», но Ипполит даже бровью не повел, лишь слегка поклонился и взглянул на Афанасия с плохо скрытым высокомерием. Евдокию это разозлило. Один из ее любимцев, Цец обладал отличным чувством юмора, неиссякаемой фантазией и острым заметливым взглядом, это был по-настоящему умный человек, хорошо разбиравшийся в литературе и живописи, тонкий психолог и знаток человеческих нравов. Сан-Донато, напротив, не обладал ни талантом, ни остроумием, ни глубоким умом; его достоинствами были только смазливая внешность и родство с «тетушкой Зизи» — восьмидесятипятилетней дукиней Зинаидой Музалони, двоюродной бабкой императора. Именно по ее просьбе, переданной, впрочем, не прямо, а полунамеком через Константина, Евдокия и приняла Ипполита в свой ближний круг — нужно было «ободрить молодой талант» на первых шагах по лестнице к вершине Парнаса. Теперь, спустя год с небольшим, августе было вполне ясно, что ободрять тут было нечего, да и не очень-то нуждался этот самовлюбленный юноша в чьем-то ободрении: он как-то слишком уж быстро привык ожидать похвалы своим сочинениям, а если и не получал оной в достаточном количестве, похоже, приписывал это не недостатку у себя таланта, а неспособности слушателей оценить его по достоинству.

Между тем его новый роман был решительно невыносим — хотя после прочитанной Ипполитом на зимнем Ипподроме «поэтической аллегории» о любви соловья и алой розы, где присутствовало что угодно, кроме поэзии, казалось, трудно было ожидать чего-то еще худшего. Евдокия еще с января подумывала о том, что пора перестать присылать этому юному дарованию приглашения на собрания ее «театра», как назывались эти встречи, в подражание средневековым константинопольским литературно-философским кружкам — это был бы наиболее безболезненный способ избавить себя от общества Сан-Донато. Но сейчас ей внезапно захотелось подрезать ему крылья более грубым способом. «Сегодня я достаточно не в духе, чтобы сделать это», — подумала Евдокия и улыбнулась.

Сан-Донато, как раз окончивший чтение, видимо, воспринял ее улыбку как одобрение, но в следующий момент был жестоко разочарован.

— Дорогой Ипполит, — сказала августа, продолжая улыбаться, — вы действительно полагаете, что вся эта превыспренняя чопорная моралистика, облеченная в витиеватые, но от этого не менее плоские и безжизненные формы способна усладить слух и дать пищу уму собранных здесь ценителей изящных искусств? Ваше сочинение больше похоже на приходскую проповедь или на официальный панигирик, чем на художественное произведение. Вам никогда не приходила в голову мысль походить на курсы стилистики, к примеру? Или хотя бы внимательно почитать великих писателей и обратить внимание на то, какими художественными приемами они пользовались? Разумеется, я поздравляю вас с выходом книги. Думаю, она еще долго будет услаждать ваш взор, лежа на прилавках. Конечно, если ваша цель была узреть ее там, то вы этого достигли. Но если вы все же хотите стать писателем, этого слишком мало, уверяю вас!

Сан-Донато побледнел, потом покраснел, как рак, вся спесь слетела с него, в лице проступило что-то жалкое и в то же время почти злое.

— Я… я… — пролепетал он, сжимая в явственно задрожавших руках свою книжку.

Окружающие смотрели на него с молчаливым любопытством, тайным злорадством и, вероятно, легкой жалостью: это юноша, безусловно, успел утомить всех, но никто не пожелал бы сейчас оказаться на его месте. Ипполит с трудом взял себя в руки и проговорил:

— Благодарю вас, ваше величество, за содержательную критику. Я непременно учту ваши милостивые замечания в своем дальнейшем творчестве, — и, поклонившись, он поспешил спрятаться за широкой спиной Кекавмена.

«Пусть теперь пойдет и нажалуется тетке! — с некоторым злорадством подумала Евдокия, подозревавшая, что именно Зизи поставляла племяннику материал для его сочинений об имперской жизни начала двадцатого века. — Старая гарпия, конечно, его утешит!» Августа даже примерно представляла себе, каким образом дукиня утешит своего злополучного племянника. Наверняка намекнет, что ее величеству не хватает аристократизма и тонкого воспитания, чтобы понимать высокое искусство отпрыска столь древнего рода…

Все это старшее поколение родственников со стороны мужа всегда недолюбливало Евдокию, она прекрасно это знала и уже давно не старалась угодить им: в юности, в первые годы жизни во Дворце она еще пыталась им понравиться и искренне недоумевала, встречая затаенные косые взгляды. Потом она научилась смеяться над этой спесью и не обращать на нее внимания: что бы там ни думали все эти представители древних семейств, но кровь у них была такая же красная, как у нее, обычной эфесской девушки, и именно она была здесь императрицей, а они — ее подданными! Однако порой она задумывалась, сознавал ли муж, чего ей на самом деле стоило в свое время приноровиться к его родне. Евдокия редко жаловалась Константину на его родственников — ей не хотелось выглядеть нытиком, — но даже до сих пор ей временами стоило значительных усилий придерживаться определенных рамок в общении с ними. Она никогда не могла отделаться от ощущения, что они словно бы ревнуют императора к ней — безвестной выскочке, каким-то образом умудрившейся его «охмурить». Все эти бесчисленные тетушки и дядюшки любили Константина как свою кровь, любили и его с Евдокией детей как порфирородных, рожденных и воспитанных при дворе, но августа была для них чужой — и, видимо, в глубине души большинство из них так и не смогли счесть ее «своей»: слишком ее характер не подходил к этим стенам, за века впитавшим в себя столько почтения к церемониалу и бесчисленным правилам, столько чопорности, дипломатичности, тайных интриг, льстивых речей и неискренних чувств, что порой, особенно в первые годы жизни здесь, Евдокия чувствовала себя солнечным зайчиком, который заблудился в мрачных, суровых и в то же время обманчивых коридорах среденевекового замка и напрасно мечется в поисках выхода…

Изгнание со сцены Сан-Донато принесло августе удовлетворение, она повеселела и предложила сыграть в «Поэму без начала и конца». В этой игре все по очереди экспромтом продолжали начатые первым из участников стихи — обычно в виде перифразы сочинения какого-нибудь известного поэта. Афанасий Цец, поймав взгляд императрицы, тут же выдал начало игры:

— «Гнев, богиня, августы воспой на писак бесталанных
Грозный, который бумагомарателям тысячи бедствий соделал!»

Августа, а за ней и остальные рассмеялись, Евдоким Комнин продолжил — и игра понеслась. «Жаль, что Феодор сейчас не с нами, — подумала Евдокия. — Надо все же объясниться с ним… Так не может больше продолжаться!»

Киннам сошел с лайнера по-прежнему в компании Ходоровских, но за ужином в Сосфении августа потеряла его из виду. Впрочем, когда начались танцы, Феодор трижды приглашал ее на вальс, однако, кружась по танцплощадке, говорить о слишком серьезных и личных вещах было, разумеется, неудобно. А великий ритор в этот приезд был как-то неразговорчив: если прежде во время танцев он неизменно развлекал августу шутками или веселыми историями, то теперь он то и дело умолкал, точно задумываясь о чем-то. Это не было невежливо, совсем нет, но казалось необычным, и за Босфорским вальсом, который Киннам всегда танцевал с ней — это стало уже какой-то негласной традицией, — Евдокия шутливо заметила:

— Феодор, вы в этот приезд больше похожи на философа, чем на ритора! Почти все время так серьезны и задумчивы, словно решаете какую-то важную проблему.

— Это правда, ваше величество, — ответил он. — Я гадаю, можно ли отмыть эфиопа.

Она засмеялась:

— И кто же этот эфиоп?

— Боюсь, что я.

— Вот как! — августа вскинула брови. — Уж не решил ли великий ритор уйти на покаяние в монастырь?

Тут она немного смутилась, вспомнив, как он сказал ей прошлым августом в ту злополучную ночь признания: «вы сделали меня почти монахом». Не обидится ли он на такую шутку?.. Но Феодор улыбнулся:

— О, нет! Не думаю, что какой-либо монастырь будет иметь несчастье приютить меня в своих стенах!

— Это радует! Значит, здешнее общество не будет иметь несчастья лишиться такого мастера слова, как вы!.. Кстати, вы еще не начали писать новый роман?

— Да, начал, но пока мало продвинулся.

— О! И как он будет называться?

— Название я еще не придумал, августейшая. Все пока слишком неопределенно…

— Что ж, вдохновения вам! Я буду ждать ваше новое творение с нетерпеньем.

Но куда с большим нетерпеньем она ждала — впервые в жизни! — когда эта вечеринка на Босфоре окончится и все отправятся в обратный путь.

Поздним вечером, когда лайнер уже держал курс в сторону Пропонтиды, императрица, проводив глазами мужа, который вместе с Джорджо Враччи ушел на самый нос корабля, поднялась на верхнюю палубу. Как и надеялась Евдокия, здесь никого не было — утомленные гости дремали по каютам или общались в салонах: к ночи стало гораздо прохладнее, и гулять на босфорском ветру желающих почти не находилось. Августа достала из сумочки мобильник и написала свиток: «Феодор, не могли бы Вы подняться на верхнюю палубу? Мне нужно поговорить с Вами». Почти сразу пришел ответ: «Иду, Ваше величество». Евдокия убрала телефон и поплотнее закуталась в шерстяную пашмину. Великий ритор появился несколько минут спустя.

— Как хорошо, что вы так скоро пришли! — сказала августа. — Надеюсь, здесь нам сейчас никто не помешает.

Они облокотились на фальшборт сантиметрах в двадцати друг от друга. Евдокия несколько секунд собиралась с мыслями, а потом негромко заговорила.

— Феодор, я… хочу спросить: я чем-то обидела вас, что вы почти нарочито избегаете моего общества? Я надеялась, что мы все выяснили… я имею в виду по поводу наших отношений, и… мне казалось, что мы должны остаться хорошими друзьями. Но я вижу, что мы не только не становимся друзьями, но, напротив, вы удаляетесь от меня все больше. В моем «театре» уже идут разговоры, что вам наскучила наша компания… Это так?

— Простите, ваше величество! — улыбнулся Киннам. — Я никак не думал, что при таком блистательном окружении, в котором вы всегда находитесь, вы заметите отсутствие подле вас моей скромной персоны.

— Перестаньте! — воскликнула августа с досадой, но тут же снова понизила голос. — Я вовсе не расположена сейчас шутить. Вы прекрасно знаете, что мое окружение, как бы оно ни было блистательно, не может заменить друзей! А настоящих друзей у человека обычно не так уж много, и… я действительно дорожу вашей дружбой, Феодор. Мне было бы неприятно потерять ее. Если я чем-то обидела вас, то… нам лучше объясниться прямо. Мне и без того надоели недомолвки и недоверие, чтобы наслаждаться ими еще и с вашей стороны! — вырвалось у нее. — В конце концов, я не самовлюбленная гордячка, и если я в чем-то неправа перед вами, я готова извиниться.

Великий ритор посмотрел на нее, и в его взгляде она уловила грусть и как будто бы даже жалость.

— Нет, ваше величество, вы меня ничем не обидели. Конечно, если уж говорить совсем откровенно, мне было досадно от нашей переписки по поводу того интервью…

— Но я ведь еще тогда написала вам, что не верю, будто вы могли сказать такое!

— Да, написали. Но, тем не менее, задали мне вопрос об интервью именно вы. Вы не задумывались, почему его величество поручил это дело вам, вместо того чтобы просто послать мне из канцелярии официальный запрос по поводу содержания этой публикации?

Евдокия растерялась.

— Но… он просто хотел, чтобы я узнала у вас по дружбе… Вот, я вспомнила: он сказал, что считает вас моим другом, и потому именно у меня решил спросить, что это интервью может означать.

— Вот как? — Киннам усмехнулся. — Чудесная откровенность! Я предполагал это, хотя все же надеялся, что могу ошибаться.

— Да что вы имеете в виду? — воскликнула августа, ощущая, как в сердце закрадывается пугающий холод.

Феодор снова повернулся к ней:

— Вы действительно не понимаете? Все-таки вы сохранили удивительную… непосредственность, несмотря на столько лет жизни при дворе. Эта черта в вас всегда меня восхищала. Но давайте выстроим логическую цепочку: в моем интервью оказалось несколько хамских намеков относительно вашей семьи, в том числе по поводу неких проблем в ней — я ваш друг — ваш муж у вас хочет узнать, как подобные вещи попали в мое интервью.

Евдокия пораженно глядела на него.

— Вы хотите сказать, — наконец, проговорила она, — что он мог думать, будто я… жаловалась вам на…

Киннам отвернулся к морю.

— Позвольте мне не делать выводы за вас, — сказал он. — Я не в курсе вашей семейной жизни и едва ли могу о ней судить, а тем более считаю непорядочным о ней судачить. Просто, надеюсь, теперь вы поняли, что за выводы из происшедшего я мог сделать относительно того, какого мнения обо мне придерживается его величество. И это, кстати говоря, уже после того, как я выполнил его поручение в Кракове — думаю, вы понимаете, что оно не было для меня особенно приятным.

— Я… понимаю… Но я ничего об этом не знала! Если бы знала, я бы постаралась повлиять на выбор посланца к папе, честное слово! И вы… до сих пор сердитесь? — совсем тихо спросила Евдокия.

— Что вы! — засмеялся Киннам. — Я не злопамятен. Но у меня хорошая память — в том смысле, что я делаю определенные выводы на будущее из людских поступков. Видите ли, я не дипломат и предпочитаю прямые отношения. Но мне кажется, вы тоже?

— Да, конечно! То есть, мне приходится любезничать и со многими из тех, кто мне не очень приятен…

— Но вы никогда не станете притворяться, будто эти люди ваши добрые друзья.

— Да-да!

— Аналогично. Так вот, Евдокия… если вы действительно настаиваете на поддержании со мной дружеских отношений, вы должны согласиться сейчас выслушать меня, хотя мне придется сказать нечто весьма недипломатичное. Поскольку для меня дружба подразумевает достаточно высокую степень откровенности и достаточно низкую степень дипломатичности.

Августа усмехнулась.

— Феодор, простите, что напомню вам об этом, но я однажды уже выслушала от вас чуть ли не самую недипломатичную из речей, какие мне вообще приходилось слышать в жизни! И раз уж я даже после этого снова предлагаю вам дружбу, вам нечего опасаться, вам так не кажется?

Великий ритор широко улыбнулся.

— Спасибо, августейшая! Тут вы правы. Я как раз хотел сказать, что мне придется сейчас упомянуть и о том, о чем ранее сам же просил вас больше никогда не говорить со мной. Тогда мне было еще слишком больно, но сейчас это прошло. Так вот…

Он побарабанил пальцами по фальшборту, словно раздумывая, как продолжить разговор. Евдокия молча ждала, чувствуя, как у нее внутри постепенно нарастает волнение… или, скорее, какое-то неясное беспокойство.

— Видите ли, — снова заговорил Феодор, — краковское поручение и история с интервью для меня не просто случайные эпизоды, но знаки, имеющие вполне определенное содержание. Знаки, посланные лично мне, причем такие, каких я имел достаточно оснований не ожидать. Чтобы объяснить, что я имею в виду, мне и придется вернуться к событиям августа прошлого года. Я заметил, что ваш муж недоволен тем вниманием, которое я вам оказывал, но, как вы понимаете, я был в те дни в таком состоянии, что пренебрег благоразумием. Однако мы с вами объяснились, все встало на свои места, и наши отношения в будущем я видел исключительно дружескими… хоть и сознавал, что мне будет нелегко оставаться в этих рамках. Но я ни в коем случае не собирался больше за эти рамки выходить. Это то, что вы знаете. Чего вы, думаю, не знаете, это того, что следующим вечером мы объяснились и с вашим супругом.

Евдокия удивленно шевельнулась, но ничего не сказала, только слушала теперь, не отрывая взгляда от лица Киннама. А он по-прежнему смотрел прямо перед собой, на проплывавший мимо азиатский берег Босфора. Лайнер уже миновал первый от Пропонтиды мост через пролив. Прекрасный и гордый пролив, которому не было, нет и не будет дела до чувств проплывающих по нему людишек — сколько их он уже повидал, и все канули в лету, а Босфор все так же несет свои изумрудные воды из моря в моря и лишь снисходительно взирает на то, как эти неугомонные существа копошатся по берегам, пытаются стянуть его дугами мостов, щекочут своими суденышками его влажную кожу…

— Возможно, вы заметили, что на том балу я почти не танцевал, — продолжал великий ритор. — Все время я проводил в бильярдной, и уже под конец вечера его величество предложил мне сыграть с ним. Мы сыграли, он выиграл, и мы обменялись несколькими фразами. Внешне они относились к бильярду, но имели определенный подтекст. Я дал августейшему понять, что признаю свое поражение и его победу. А он дал мне понять, что это признание принимает и что инцидент исчерпан. Так сказать, дело закрыто, нам больше нечего делить и ни у кого нет к другому претензий. По крайней мере, так мне казалось тогда. Вот почему краковское поручение было для меня не только неожиданным, но и вдвойне неприятным. Получалось, что дело не закрыто, что меня все еще продолжают… наказывать — грубо говоря, это следует назвать именно так. Или, если не наказывать, то напоминать о необходимости держаться в рамках. Значит, не верят, что я искренне признал свое поражение, хотят предостеречь на будущее. Причем такое предостережение может быть далеко не последним, а, напротив, первым в длинной череде и совершенно непонятно, каких еще тычков и когда мне следует ожидать… Понимаете?

— Понимаю… — эхом ответила Евдокия.

— Разумеется, я был раздосадован. На зимний Ипподром я летел, признаюсь откровенно, в очень дурном расположении духа. Но я начал отдаляться от вас не потому, что был обижен. Во-первых, надо было пресечь сплетни, которые могли пойти о вас и обо мне в августе — хотя, если честно, я не думаю, что все бывшее действительно вызвало какие-то ужасные толки. Во-вторых, поначалу мне было тяжело держаться в рамках простой дружбы, в то время как еще недавно я надеялся на большее… Прошу прощения, но вы должны здесь меня понять. В-третьих, поскольку ваш супруг, очевидно, все еще опасался с моей стороны каких-то недостойных поползновений, не мешало лишний раз показать ему, что он ошибается. Как по-вашему, я вел себя разумно?

— Да… Конечно, очень разумно!

— Мне тоже так казалось. Но по ходу Календ прибавилось и четвертое соображение. Я понял, что мне в самом деле наскучило то общество… или, скорее, та атмосфера, в какой это общество проводит вокруг вас досуг. Я предупредил вас, что буду недипломатичен. Это ни в коей мере не означает, что мне наскучило ваше общество. Я с большим удовольствием общался бы с вами вот так, как сейчас — в моем понимание это и есть дружеское общение. Но стараться в очередной раз блеснуть в компании Сан-Донато или Аналектоса… — Киннам усмехнулся. — Мне действительно перестало интересовать такое времяпровождение. Простите, ваше величество!

— Вам не нужно просить за это прощения, — тихо сказала императрица. — Я вас прекрасно понимаю. Мне и самой… уже давно наскучили многие из этих людей! Кстати, — она улыбнулась, — с Сан-Донато я сегодня обошлась нелюбезно, так что, надеюсь, он теперь перестанет докучать. Но в свете мне поневоле приходится постоянно с кем-то общаться, и вся эта компания, как бы она порой не приедалась, для меня…

— Меньшее из зол.

— Вы понимаете!

— Да, понимаю.

Оба умолкли, и Евдокия, стоя рядом с великим ритором и глядя сквозь ночь на золотящийся огнями босфорский берег, внезапно необычайно ясно ощутила, насколько ей хорошо с Феодором. Как вообще может быть хорошо с человеком, который понимает тебя почти с полуслова, доверяет и не боится раскрыться… Этот человек действительно мог стать для нее настоящим другом — таким, каких у нее до сих пор не было! Потому ли, что любил ее? Или он любил ее как раз потому, что они были внутренне близки и способны друг друга понять?..

— Итак, — нарушил молчание Киннам, — я во второй раз имел основание надеяться, что мое августовское «дело» теперь все-таки будет закрыто, ведь я удалился от вас куда больше, чем требовали обычные приличия. Но очень скоро понял, что снова ошибся.

— Из-за истории с интервью, — глухо проговорила августа.

— Да. На самом деле история довольно смешная. Я вовсе не собирался давать интервью этой газете. С Боженой я познакомился совершенно по другому поводу. Для научной работы мне нужна была копия нескольких страниц из одной рукописи, ради этого я и поехал в Краков. И именно эта девушка, как выяснилось, могла мне очень быстро их достать. Естественно, для меня это стало большой удачей — можно было не тратить время на поиски в библиотечных архивах. Я думал отблагодарить Божену материально, но она внезапно попросила об интервью — надеялась, что оно поможет ей устроится журналисткой в «Речь Посполитую». Я не видел причин отказываться, рассказал ей побольше византийских легенд, мы сделали интересный материал… Как видите, у нее оказалось слишком много воображения, но ее где-то можно понять: читатели падки на сенсации… а журналисты любят сочинять. В общем, ничего особо удивительного. Куда удивительнее для меня было узнать, что его величество считает меня способным на такие вещи, какие никогда не пришли бы мне в голову. Нет, я не претендую на праведность. Я когда-то уже говорил вам, что я не ангел. Я и в самом деле много лет был расчетливым соблазнителем. У меня действительно было много женщин. Но если уж его величество почему-то так пристально следит за моими передвижениями, что смог узнать о моей поездке в Краков, хотя я не кричал о ней на каждом углу… Кстати, здесь еще одна странность всей этой истории, причем для меня совершенно необъяснимая. Так вот, если его величеству обо мне становятся известны даже такие мелочи, он, конечно, мог бы легко узнать и о том, что уже шесть лет у меня нет никаких женщин. В Академии, например, об этом известно самой последней секретарше, и мое загадочное «монашество» для наших сотрудниц — одна из животрепещущих тем, — уголок рта Киннама дернулся в усмешке. — Но, видимо, его величеству почему-то нравится считать меня донжуаном.

Феодор замолчал. Евдокия тоже не находила, что сказать. История, которая до сих пор казалась ей неприятной, но достаточно понятной, вдруг ощетинилась какими-то странными подробностями. Неужели Константин действительно следит за Киннамом? Но зачем?! И откуда у мужа к нему, в самом деле, такое недоверие?..

— В августе, — вновь заговорил великий ритор, — я позволил себе некоторые дерзости по отношению к вам, это правда. Но только потому, что неверно истолковал ваше поведение и понадеялся на взаимность. К тому же эти дерзости были сравнительно невинными — это я могу сказать со всей ответственностью, как бывший донжуан, — он слегка улыбнулся. — За все время знакомства с вами я никогда не употреблял известных мне приемов соблазнения, хотя знал по опыту, что они действуют практически безотказно, — потому что любил вас. Я не мог применить к вам психологического насилия, поскольку считаю бесчестным манипулировать тем, кого любишь. Как было бы бесчестно и мстить вам и вашему мужу, передавая журналистке сведения о вашей семейной жизни, даже если б они стали мне известны. И сейчас, Евдокия, я бы хотел спросить вас откровенно: реально ли после всего этого мне поддерживать с вами близкие отношения, коль скоро ваш супруг считает меня… скажем так, беспутным ловеласом и непорядочным человеком?

— Но… послушайте, в конце концов я вас таким не считаю! И я имею право дружить с кем хочу! Я ведь не жена из султанского гарема!

— О, да. Но его величество при этом считает для себя возможным в любой момент дать оплеуху каждому, кого он видит не слишком подходящим на роль вашего друга.

— Это не… — начала Евдокия и умолкла.

Атмосфера, сейчас царившая между ними, не позволяла ей лукавить, и Феодор чувствовал это не хуже нее.

— Вот видите, — только и сказал он и, чуть помолчав, добавил: — Я мужчина, Евдокия, и, как любой нормальный мужчина, я до чертиков самолюбив. Я могу смириться, если сознаю, что дал маху и действительно повел себя скверно. Я даже могу признать за обиженным мною человеком право на месть. Но я не могу комфортно существовать в условиях, когда меня в любой момент могут унизить, как нашкодившего мальчишку. Я не мальчик, мне уже сорок один, у меня почти взрослый сын и достаточно насыщенная жизнь за плечами. И я не могу позволить обращаться со мной как с мальчишкой — никому, даже императору. Ни одна дружба не может выжить в подобных условиях. Нельзя дружить под дулом пистолета и камерами наблюдения. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Я вас понимаю, — прошептала августа.

На нее внезапно навалилось тупое отчаяние. Чтобы полностью осознать все услышанное от Феодора, конечно, требовалось время, но уже сейчас она понимала, что гневаться на Божену было совершенно бессмысленно: журналистка просто оказалась валаамовой ослицей и озвучила то, о чем никто не посмел бы сказать, но что реально имело место — и, пожалуй, эти самые проблемы были куда серьезнее, чем Евдокия думала, когда в январе накричала на мужа, обвинив его в самодурстве… Но никакая «Госпожа Дома» не поможет эти проблемы решить! В том, что икона теперь красовалась в алтаре главной церкви Дворца, виделась даже какая-то издевка: просто муляж, отводка для глаз, «доказательство» для посторонних, что в оном Доме все хорошо, потому что он под надежной защитой…

— Сожалею, что причинил вам боль, — сказал Киннам.

Евдокии вдруг захотелось, чтобы он взял ее за руку… или даже обнял. Ей просто хотелось в этот момент к кому-то прислониться. К кому-нибудь надежному и любящему — слишком большая тяжесть навалилась на нее. Но великий ритор, конечно, ничего подобного не сделал — и не сделает никогда. Табу. Она — сакральная персона. Священный артефакт. Любому посягнувшему или просто прикоснувшемуся грозит немедленная и жестокая кара. Августа невольно издала истерический смешок и, в ответ на вопросительный взгляд Феодора, сказала:

— Ничего, не обращайте внимания… просто все это… слишком неожиданно… и тяжело… Но знаете! — встрепенулась она, пораженная внезапной и очень простой мыслью. — Вы, конечно, правы насчет того, что нам не стоит… слишком много и тесно общаться вживую. Но ведь есть интернет, электронная почта… «болталка», наконец! Мы можем свободно общаться там, не вызывая ничьих нареканий или подозрений! Я еще летом хотела предложить вам это, но все так сбилось… Уверяю вас, мою почту никто, кроме меня, не читает! В конце концов, мы с вами в реале встречаемся редко, и если вы по-прежнему будете… держаться на расстоянии, это не страшно, если мы будем часто общаться виртуально, разве нет?

Киннам несколько мгновений молчал, а потом посмотрел на нее и улыбнулся:

— Да, вероятно, это будет лучший выход. Мой адрес у вас есть. Правда, я должен предупредить, что не всегда смогу отвечать на ваши письма так быстро и развернуто, как вам, возможно, будет хотеться.

— Ну что вы, я прекрасно понимаю, что вы человек занятой, — весело сказала августа.

Теперь ей стало гораздо легче. Все же друга она не теряла, и это было большим утешением!

Они простились за несколько минут до того, как голос из динамиков объявил, что лайнер скоро причаливает в порту Неорий. Феодор поцеловал Евдокии руку и ушел в пассажирский салон, а Евдокия отправилась в императорскую каюту. Там никого не было: Константин, вероятно, все еще гулял где-то с итальянским президентом. Августа подошла к окну и, прижавшись лбом к стеклу, смотрела, как нижняя палуба заполняется народом. В душе была странная пустота. Хотя, казалось бы, там должна была пылать куча возмущенных вопросов к мужу… Но сейчас Евдокия даже не знала, о чем с ним говорить. Надо ли с ним вообще говорить о чем-то.





2 комментария:

Схолия