16 апреля 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (8)



Гробница Аль-Руси стояла на кладбище особняком. Здесь было много древних мавзолеев, плит, покосившихся надгробий, похожих на человеческие фигуры с тюрбанами на головах. Но все это мраморное великолепие, испещренное затейливой вязью, как-то расступалось, образовывая большую поляну вокруг павильона, в котором был погребен знаменитый суфий. Место это напоминало Остров Мертвых Арнольда Бёклина — пирамидальные тополя, могилы, крутой спуск к Днепру, — который Киннаму полагалось бы именовать Борисфеном, да не получалось. Великий ритор слишком хорошо знал, где берет начало эта грандиозная река и как называется в недалекой Московии.

Феодор обошел гробницу вокруг. Рядом росли три акации, ветки которых были сплошь покрыты белыми и красными ленточками — загаданные желания.

Две молодых турчанки несколько раз обошли могилу Аль-Руси, боязливо косясь на Киннама и бормоча: «кючюк-чоджук, кючюк-чоджук», — старое, верное средство обзавестись потомством… Убежали, извиваясь меж могил тонкими станами и поминутно оглядываясь. Солнце висело над Днепром, было уже почти не жарко. Айя-София была видна отсюда — если присмотреться, знакомый силуэт древнего византийского храма, окруженный четырьмя минаретами, можно было опознать среди бесчисленных мечетей Куябы…

Киннам сел на камень и задумался. Его исследование шло все дальше, а история становилась все страннее и все запутаннее. Кто бы мог подумать, что болярин Олелько, чью рукопись ему удалось обнаружить в Кракове, и турецкий паша, а впоследствии и знаменитый мусульманский святой Аль-Руси — один и тот же человек? Правда, тайны в этом никакой не было — наоборот, турки гордились извилистым жизненным путем своего Великого Учителя. Но кому было дело до жизнеописаний турецких святых? Однако теперь, из двадцать первого века, его судьба казалось донельзя странной. Спаситель киевских святынь, мудрец, возможно, додумавшийся отправить родственницу в качестве одушевленного послания императору — и одновременно предводитель свирепых янычар, да еще исламский мистик? Это совершенно не укладывалось в голове! Правда, про переписку с императрицей ромеев турецкие источники деликатно молчали. Да и едва ли об этом было кому-то известно, кроме самого Александра…. И теперь вот — Киннама… Впрочем, великому ритору и еще кое-что известно, но разве это проясняет картину? Вовсе нет, только затемняет до крайности!

Феодор вспомнил о посещении Исламской библиотеки — бывшего султанского архива, располагавшегося частично в древних Феодосиевых пещерах. Киннам отправился туда во вторник, сразу по приезде в Куябу. Конечно, мощей и храмов здесь давно нет, но уникальный микроклимат позволяет сохранять древние рукописи, почти не прибегая к техническим ухищрениям. Пробираясь по катакомбам, вслед за седовласым хранителем в белой шапочке-ермолке, Феодор пытается представить, каково здесь было при первых монахах — и не может. Кое-где, впрочем, до сих пор проступают обрывки славянских надписей. Уцелевшие погребальные ниши приспособлены для библиотечных нужд — под шкафы, стеллажи, каталожные ящики. Подземный храм переделан в мечеть, в земляной стене вырезан михраб… А вот и пещерка, где хранятся рукописи и вещи Аль-Руси. Несколько тяжелых фолиантов, позеленевшая лампа, письменный набор, какое-то блюдо… Бумага из турецкого министерства сделала смотрителя чрезвычайно обходительным и улыбчивым. Он показывает Киннаму все, без утайки… Великий ритор с бьющемся сердцем берет в руки пергаментный кодекс, последнее творение Руси… Потом достает небольшую камеру и начинает тщательно фотографировать во всех ракурсах последнюю страницу, уже почти не слушая бормотания турка. Узор, покрывающий восьмиконечную звезду, украшающую лист пергамена под последними словами — никакой не узор, а глаголическая надпись! Неужели до сих пор никто этого не заметил? Похоже на то… Но что, если это шифр, если надпись сделана на незнакомом языке? Сколько придется биться над расшифровкой? Срочно отослать снимки в Афины! Но сначала добраться до отеля и попробовать разобраться самому. Хоть немножко, хотя бы начать…

Когда на камне рядом вдруг образовалась выбоина, Киннам вздрогнул. Он медленно возвращался к реальности, но мозг уже подсказывал: беги! Вторая выбоина. Включились звуки. Сухой щелчок, движение воздуха. Оглянуться. Вдалеке, за камнем, шевельнулась какая-то тень. «Это в меня стреляют!» — данный факт Феодор обдумывал уже на бегу, петляя между могилами. Еще несколько пуль просвистело рядом, потом все стихло. Но вряд ли опасность миновала! Великий ритор выбежал из ворот кладбища. Совершенно пустая, каменистая улица без единой травинки. Довольно высокие каменные ограды соседних кладбищ… Здесь и не спрятаться! Или наоборот… Киннам побежал вперед, добежал за поворота и свернул за угол. Попутно вспомнив, что в армии в таких случаях учили оставлять за углом гранату без чеки… Погони он не слышал, но прекрасно ее чувствовал. Спасение — там же, откуда пришла опасность…. Великий ритор сделал единственное, что можно было сделать: он снова перемахнул через ограду кладбища — слава Богу, что он не превратился в кабинетного червя и находит время, чтобы поддерживать себя в спортивной форме! — и начал красться среди могил, стараясь не создавать особого шума. Его преследователь пробежал мимо… Кажется, вернулся. С кем-то говорит по-турецки, но слышно плохо, да и наречие здесь другое, не разобрать. Киннам затаился за небольшим мавзолеем, окруженным кустами. Похоже, те за стеной разошлись, разбежались в разные стороны…

Феодор провел рукой по лбу. Что, черт возьми, происходит? Кто мог стрелять в ректора Афинской Академии, погруженного в научные размышления над мавзолеем исламского мистика? Террористы? Но тогда ему бы лежать уже там, невдалеке, с дыркой в затылке… Хулиганы, мелкие бандиты? Что-то здесь не так… Но что же теперь делать? «Конечно, обратиться в полицию!» — подсказал внутренний голос, принадлежащий законопослушному гражданину Империи. «Э, нет, погоди, тут все может быть не так просто!» — возразил другой голос, принадлежавший, возможно, разуму хищного животного… Тут только Киннам обнаружил, что бежал от мавзолея Аль-Руси налегке, оставив на месте портфель с бумагами — впрочем, не особо важными — и всеми средствами связи… Скверно! Теперь про него можно узнать слишком много… если только это еще не известно таинственным преследователям.

За стеной все было тихо — пятница, день, вовсе не предназначенный для посещения кладбищ. Уже наступало время вечернего азана — да, вот он уже разливается над Днепром, зародившись на минарете Айя-Софьи… Скоро начнет смеркаться. Киннам устроился поудобнее, привалившись к теплому камню, и приготовился ждать темноты — под ее покровом отсюда будет безопаснее выбираться. Хотя… кто может поручиться, что убийцы не будут подстерегать одинокую фигуру, которая покажется под фонарем?

«Нет, нет, стоп, — подумал Феодор. — Надо сделать большой круг, подобраться к стене, которая выходит на оживленную улицу, и быстро ее перемахнуть. Дальше… Дальше в полицию, конечно!»

А сейчас лучше не двигаться, замереть. Впрочем, Киннам чувствовал, что преследователей поблизости нет. Странное чувство безопасности охватило его посреди мусульманского упокоища. Слух его был обострен и подсказывал, что пока можно быть спокойным. Никаких посторонних звуков поблизости не было. Хотя великий ритор заранее настроил себя на встречу с городским сумасшедшим — как это часто бывает в кино — или, на худой конец, с местным привидением. Не станет же оно, в самом деле, стрелять в него из пистолета с глушителем! Феодор даже нашел в себе силы улыбнуться. А потом стал смотреть на Днепр, блестевший и переливавшийся внизу, под откосом, в лучах закатного солнца. Тут и там по реке сновали рыбацкие лодки. Низко летали чайки, чуя добычу…

Киннаму положительно нравился этот город! Было в нем что-то захватывающе-восточное — может быть, оттого, что он попал сюда весной, а не в зимние вьюги? Но вот эти завывания муэдзинов, сотнями глоток выводивших свою звуковую каллиграфию, эти характерные толпы на улицах — много женщин в хиджабах, мужчин в шароварах, срастающимися над коленками; много бородатых студентов в белых шапочках и в серых халатах, с талмудами в руках… Все это напоминало какой-то сказочный Багдад! И уж точно не Матерь городов русских из древней летописи… Хотя былого Киева жаль, ведь он строился по образцу Константинополя! Феодор долго бродил вокруг двух серых бастионов, возведенных турками на месте былых Золотых ворот, пытался представить себе парадный въезд в столицу славянских князей — и не смог. Так давно это было — земляные валы, деревянные «заборола»… Почти ничего от тех времен и не осталось. А ведь были здесь каменные храмы, монастыри и, говорят, даже ипподром! Софию, впрочем, турки сохранили — спасибо и на том, что называется. Даже открыли в ней что-то вроде музея — в последнее время расчищена от штукатурки древняя мозаичная икона Оранты в апсиде, и ею любуются толпы вездесущих раскосых туристов… Тут Киннам почему-то вспомнил о романах Овсянова и хмыкнул удивленно: как могло такое прийти в голову? Турки в Константинополе, мечеть Фатиха на месте храма Апостолов! Не иначе, автор съездил в Киев и дал потом волю фантазии.

Но все-таки Киев был прекрасен и под именем Куябы. Цветущие каштаны, сирень, тюльпанные ковры повсюду! Очаровательные османские домики, деревянные решетки, бесконечные лестницы, мостики над оврагами. Ступишь за угол, а мостовая уходит вниз, и вот уже дом, что с юга был об одном этаже, оказывается пятиэтажным с севера! И повсюду реют в воздухе цветные флаги сохнувшего белья, совершенно по-итальянски, нецеломудренно, вывешенные на всеобщее обозрение. Этническая струнная музыка тут и там — на улицах, в ресторанах, во двориках. Тонкие напевы зурны и гуслей, кружащиеся дервиши. И тут же — современные улицы, реклама, бензиновая гарь… Город хрупкий, как стекло, в своей самобытности, пытается противостоять Европе…. А вчера Киннам увидел и вовсе потрясающую картину: в переулке, под откос, ехал на велосипеде старый турок, одной рукой держа обвязанное веревкой большое оконное стекло, край которого упирался ему в бок, а другой сжимая руль. Все бы ничего, но порывистый ветер с Днепра то и дело норовил сдуть велосипедиста на землю. Киннам стоял, как зачарованный, ждал, когда же смельчак грохнется на дорогу, когда же разлетятся вокруг сотни осколков… Но ничего, стекольщик доехал до поворота и скрылся, а ветер все дул и дул! И нес с реки запахи жареной рыбы, разогретого масла и пароходных дымков…

А интересно, все-таки, что было бы, если бы Киев до сих пор оставался русским? Долго гадать не нужно — стояли бы здесь сотни церквей, разливался малиновый звон над рекой, паломники тащились бы со своими посохами поклониться киевским святыням… Кстати, о святынях! Тут великий ритор снова подумал о болярине Александре, на чьей могиле сам чуть только что не пал невинной жертвой. Только такой ли уж невинной? Киннам вдруг вспомнил вчерашний вечер над Днепром, проведенный в сверхмодной кофейне «Пьер Лоти» на обрыве Киевских гор — заведение было названо в честь французского артиллериста, долго прослужившего у турок, а потом принявшего ислам и, по слухам, любившего сидеть на этом месте, покуривая кальян, заправленный смесью дорогих табаков и жемчужного порошка, и созерцая мирное течение днепровских вод…

Киннам сидел там в компании своего давнего друга, турецкого историка Орхана Памука и его жены, прекрасной Зульфии. Феодора пьянил собственный успех: ему почти удалось прочитать глаголическую надпись, обнаруженную в рукописи Аль-Руси! Она была сделана по-славянски — видимо, болярин не предполагал, что глаголические червячки здесь кому-либо могут быть знакомы. Да еще ароматный кальян туманил великому ритору голову, где не было недостатка и в винных парах от несравненной киевской виноградной водки — несмотря на благочестивый контекст этого города, в кофейне свободно продавалось спиртное, хвала великим турецким реформаторам.

Зульфия, пожалуй, была слишком красива и чувственна, чтобы быть хорошей парой серьезному, погруженному в науку Орхану. В глубочайшем декольте, но в черной юбке по самые пятки, с алой лентой в волосах и с такими же яркими губами. Смеялась она заразительно, бархатным грудным голосом. Памук тем временем рассказывал, что сидят они на месте древнего Михайловского Златоверхого собора, который когда-то поражал киевлян вызолоченной кровлей. В двенадцатом веке дочь Алексея Комнина, невеста князя Михаила Изяславича, привезла сюда мощи великомученицы Варвары… Их даже турки не посмели тронуть, так и оставили в соборе — единственном, оставшемся у немногих чудом выживших христиан. Потом мощи перенесли в маленький храм на Подоле, а на месте Михайловского монастыря построили грандиозную мечеть Фатих… О да, пять средневековых мечетей — главное украшение Куябы. Покрытые изысканной резьбой снаружи и пестрыми изразцами внутри, они словно играли бесконечную мелодию на струнах свисающих с потолка паникадил. А стройные минареты казались вибрирующими в разогретом воздухе древней столицы…

И вот, витая в благовонных облаках и расслабившись в обществе приятных людей, Феодор решил, что нечего играть в тайны константинопольского двора и можно немного похвастаться! И с оговоркой: это между нами пока, разумеется, ведь исследование не закончено, — рассказал другу и его жене о своей находке.

— Представляешь, — говорил он, улыбаясь, — Аль-Руси ведь не только великий святой, но и большой путаник. Так ведь со святыми бывает.

— Я знаю, конечно, кивнул Орхан, — он ведь перешел к нам из православия.

— Перейти-то перешел, — подмигнул Киннам, — да не совсем, в душе-то он остался христианином, правда-правда, я это точно выяснил. Да и вообще, мне кажется, у него были свои цели, очень даже свои. Что уж он там писал в своих трактатах, я не знаю, зато знаю многое другое…

Стоп! Внезапная догадка осенила Киннама. Не исказилось ли в этот момент ужасом лицо проходившего мимо молоденького официанта? Ведь разговор велся по-турецки, тот вполне мог уловить суть… Или они разговаривали по-гречески? Как назло, Киннам, находясь за границей, никогда не мог припомнить, на каком языке он говорит. Так, может быть… Может быть, в этом и разгадка — официант оскорбился за Аль-Руси и решил мстить?

«Какой-то бред!» — подумал Киннам и решил, что пора выбираться с кладбища. Уже стемнело. Водная гладь внизу продолжала светиться светом ушедшего дня, на ее фоне резко выделялись каменные силуэты в тюрбанах… Странно, вчера Днепр был виден почти под таким же ракурсом, но совсем иначе! Вчера это была царственная река, она напоминала о русской империи, пусть и недолговечной: о княгине Ольге, о варяжских ладьях, о Почайне — русском Золотом Роге, о вечной угрозе для Царьграда… Отсюда же, с древней горы Щековицы, на которой тюркские кости мешаются со славянскими уже полтысячи лет, Днепр выглядит старым, утомленным и медлительным. И эти темные погребальные полумесяцы на фоне серебристой речной поверхности напоминают только о вечном покое…

Тихо вокруг! Правда, весенние птицы опять разучивают брачный концерт, но это и хорошо — пока они поют, скорее всего, никто не крадется между могил с пистолетом… Киннам начал осторожно пробираться в выбранном направлении, стараясь двигаться бесшумно, избегать широких дорожек и аллей… Путь до стены занял много времени, но какое же облегчение было услышать вдруг звуки улицы, увидеть желтый отблеск мощных фонарей… Перед забором он замер на минуту, потоптался на битом стекле и каком-то мусоре. Нет, сзади, кажется, все тихо. Уж очень не хотелось именно теперь стать мишенью для неискусного стрелка — такой хорошей мишенью на фоне ярко освещенной улицы!

Киннам перемахнул через ограду. Какой-то правоверный шарахнулся в стороны при виде внезапно спрыгнувшей вниз фигуры, но быстро успокоился, услышав вежливую и обходительную речь, сопровождавшуюся улыбками и традиционными полупоклонами.

— Меня ограбили! Простите, милейший, — объяснял Феодор, — как я могу попасть в полицейский участок?

Полиция оказалась совсем недалеко, и великий ритор направился туда быстрым шагом. Один поворот, другой… Вот и он и у цели — несколько патрульных машин, приземистое здание, возле входа бородатый юноша в белой шапочке дружески разговаривает с полицейским… Тут что-то заставило Киннами вздрогнуть, остановиться и отступить в тень большого каштана… В руке у юноши был… да, несомненно — это портфель великого ритора! Полицейский рассмеялся чему-то, похлопал юношу по плечу и дружески приобнял. Тот оглянулся и, не найдя, за что зацепиться взглядом, быстро пошел вверх по улице. Киннам же слился с теплым деревом и лихорадочно соображал. Дело скверное, судя по всему! Теперь его, глядишь, станут преследовать полицейские. В гостиницу возвращаться тоже нельзя — наверняка там его и будут ждать… Тогда куда? Телефон Орхана он наизусть не помнил, а завтра вообще выходной день, в университете его не найти… Что остается?

Нет, это какое-то сумасшествие! Ректор Афинской академии должен скрываться на киевских улицах от каких-то мальчишек? Не пойти ли в посольство?.. Ночью? А если и там засада? Единственная возможность — найти дом Орхана. Киннам бывал там не раз. Только... Только это за городом и в темноте он едва ли узнает дорогу… Остается провести где-то ночь, а наутро отправиться по знакомому маршруту. Да это и правильнее — преследователи тоже устанут за ночь, потеряют его, собьются со следа…

  — Отлично! Просто отлично, — тихо сказал Киннам вслух. — Тогда, по закону жанра, мне полагается провести ночь… в борделе. Или в ночном клубе — они здесь, кажется, так называются…

В самом деле, не в гостиницу же опять поселяться — там придется показывать документы, а если полиция его все-таки ищет? Кстати, а где документы? Киннам похолодел и схватился за карман рубашки — слава Богу! Паспорт был с ним, а значит и кредитная карточка. Несколько скомканных турецких купюр нашлись в кармане брюк — можно ехать!

Киннам осторожно прокрался мимо участка и вышел на улицу пошире. Там он почти сразу заметил увешанный фонариками шарабан — одно из тех странных сооружений, что курсировали по улицам даже ночью, в ожидании то ли страдающих бессонницей туристов, то ли влюбленных безумцев, жаждущих освежить голову волшебным воздухом Киевской весны.

Киннам вскочил на подножку, отчего старичок-кучер, кажется, проснулся.

— Отвези меня на Истиклаль, братец! — попросил великий ритор.

— А куда именно?

— Ну, знаешь, в переулки. Туда, куда приличные люди днем не ходят, — засмеялся Киннам.

Возница кивнул:

— Двадцать лир.

— Согласен, поехали. И погаси ты, ради Аллаха, свою иллюминацию!

Фонарики тут же потухли, и Феодор, подняв верх пролетки, развалился на кожаном сидении. Истиклаль джадесси была центральной улицей Куябы — фешенебельной, европейской и крайне раскованной. Возможно, ночная жизнь теплилась и в менее пафосных местах, но туда Киннам ехать опасался. К тому же он хорошо знал, что прятаться нужно в толпе, среди людей… Знал! Откуда, интересно? Может, у него вообще мания преследования? Насмотрелся африканских боевиков, нанюхался сирени? Действительно ли на него только что покушались и ему надо прятаться?..

«Они тебя засекут по кредитной карточке. Закон жанра!» — спокойно заметил внутренний голос. Ладно, тогда надо воспользоваться ею в последний момент. Должна же быть у человека, который никому ничего не сделал, возможность пересидеть ночь за столиком и, расплатившись, тихо уйти!

«Глупая история, — думал Киннам, созерцая проплывавшие мимо спящие улицы, цветущие бульвары, цепочки белых и красных огней, — возможно, и совсем не опасная, но как же не хочется погибать вот так впустую, совершенно ни за что! Да еще на пороге разгадки тайны Ужасного семейства…»

Ночной клуб встретил Киннама грохотом музыки и миганием стробоскопа. В огромном зале стояли десятки столиков, за которыми ели, пили, хохотали и просто расслаблялись посетители всех наций и вер. Посередине, вокруг блестящего шеста, извивалась стриптизерша, периодически бросавшая на публику умоляющие взгляды.

Нашелся и свободный столик. Великий ритор заказал себе немного виски, и почти сразу рядом с ним очутилась местная чаровница.

— У вас не занято? Можно присесть?

— Садитесь.

Киннам уже прикинул, что денег ему должно хватить даже на самые изысканные застольно-коктейльные разговоры с самой изысканной гетерой. Правда, быстро оглядев девушку, он подумал, что она могла бы быть и помоложе, и покрасивее. Хороший макияж, гладкая кожа, но слишком уж большие жизненные потрясения выдают эти глубокие носогубные складки… А в черных глазах уже накоплена бездна усталости. И желтый парик ей не к лицу. Ну, да ладно, не в жены ее брать! И даже… А если… уединиться с ней, для отвода глаз? «Глупости, — возразил опять внутренний голос. — Даже если бы тебе этого действительно хотелось, в замкнутом алькове ты был бы страшно уязвим. Представь себе новость в криминальной хронике: тело ректора Афинской Академии найдено в постели куябской блудницы…»

— Поболтаем? — игриво улыбнулась девушка. — Меня зовут Лейла, а тебя?

— А меня Василий, — ответил Киннам и почувствовал, что краснеет.

Дожил — приходится называться чужим именем! Хорошо, что здесь полумрак. О, да, конечно же, она заказывает самый дорогой напиток, и он здесь в три раза дороже, чем в ресторане Башня Вздохов у султанского дворца… Ну ничего, переживем!

— Интересно говоришь. Ты откуда?

— Из России, — эх, темнить, так темнить!

— Из… Москова? Не очень-то похож! И по-турецки они не говорят.

— Нет, из Сибири.

— Еще того лучше! Ну ладно, не хочешь говорить, не надо.

Они еще поговорили ни о чем — увы, не о литературе и не о музыке, о настоящих гетерах здесь и не слыхали, — ровно до того момента, когда полагалось дать понять, хочешь ли продолжать общение в другой обстановке, или нет. Нет, Феодор не хотел.

«Интересно, — подумал он, — что было бы, увидь меня сейчас Евдокия?..»

До чего странно, в самом деле: позавчера вечером, лежа на постели в гостиничном номере-люкс с окнами на Днепр, он смотрел запись церемонии возвращения константинопольских сокровищ, любовался августой — в древнем византийском одеянии, тяжелом и едва гнущемся от обилия золотой нити и драгоценных камней, она была так же хороша, как в современных изысканных струящихся нарядах, — вчера встретил восхитительный куябский закат в компании друзей… А сегодня вечеряет в этом сомнительном заведении!

«Пожалуй, таких перепадов в моей жизни еще не случалось, — мысленно усмехнулся великий ритор. — Так чтó бы сказала августа, даже если бы просто узнала о моем визите сюда? Допустим, ей бы донесли. Пожалуй, не слишком бы удивилась… Или даже оправдала бы неудачливого воздыхателя: весна, восточный город, одинокий мужчина… А… Афинаида?»

Киннам не то чтобы удивился, когда ему пришла в голову мысль о девушке — в последнее время это не было такой уж редкостью, — но вдруг ясно ощутил, что здесь и сейчас, в этом заведении и в этой обстановке, самая мысль о ней выглядела неуместно. Вот уж кому даже предположение, что он может оказаться в компании продажной женщины, было бы ужасно! Феодору внезапно ясно представился недоуменно-грустный взгляд ее зеленоватых глаз, и он почувствовал себя неуютно, хотя ему не было особенно уютно и до этого…

Лейла отпросилась ненадолго, уходя, оглянулась на него с явным сожалением. Ясно было, что не вернется.

Великий ритор подозвал официанта, помахал перед ним кредитной карточкой и попросил больше не беспокоить, сказав, что намерен просидеть до утра.

«А был я и остаюсь православным, да судьба мне с басурманами жить. Посылал я слово живо к царю в Царьград, да не услышали. Буду хранить сокровище. Не ведаю, как его явить. Шлю письмо на Москву, посылаю Слово Божие. Авось, его послушают…» — так было написано в рукописи Аль-Руси. И что же дальше, где искать это новое, непонятное «Слово»? Не в Россию ли теперь лежит путь великого ритора? Тогда, пожалуй, пригодится знакомство с президентом…

«Знать бы только, чего просить!» — думал Киннам, потягивая очередную порцию виски. И чем дальше думал, тем очевиднее становилось ему намерение болярина Александра. Действительно, если греки не приходят за кладом, то за ним должны прийти сами русские… Только так ли все тут просто? Коростень на границе, постоянно переходит из рук в руки… Кстати, не затем ли устроился Руси на военную службу к султану, чтобы иметь возможность всегда добраться до клада с турецкой стороны? Очень даже возможно! Но как снестись ему с русским царем, как достучаться до высоких палат? Вот загадка! Задача посложнее, чем сейчас отправить письмо каким-нибудь марсианам… Те хотя бы прочитают. Не заподозрят в ереси, измене, подвохе или черт знает, в чем еще! Киннам мысленно ставил себя на место Александра — и ничего не мог придумать. Не написать письма, не бросить в почтовый ящик: Москва, Кремль, Белому царю…

Сколько стриптизерш сегодня уже полировали этот шест? Десять, двадцать? Они сменялись, приходили и уходили посетители клуба, а великий ритор все сидел и думал…

А потом был переполненный, несмотря на ранний час, пригородный автобус. Сельские жители почему-то стремились покинуть с утра пораньше столицу, и Киннаму пришлось стоять, ухватившись за поручень. Его разглядывала довольно бесцеремонно, даже соседи спереди. А уж сколько взглядов впилось в спину великого ритора, он мог только догадываться. И чувствовать… Впрочем, никакой враждебности в этой толпе не было, только любопытство к чужестранцу. И какая-то неловкость, возможно — по крайней мере, весь автобус молчал, только слушал бодрую, хриплую и бесконечную песню из водительского магнитофона.

Киннаму, впрочем, самому было неудобно: небритый, немытый, бледный после бессонной ночи, да еще и несомненным запахом алкоголя… Что думают о нем эти благочестивые трудяги? Этого он, впрочем, никогда не узнает. Уже через пятнадцать минут автобус свернул с главной трассы, немного попрыгал по ухабам и высадил великого ритора в предместье Бровари.

В улицах Феодор сориентировался довольно быстро, но решил проявить осторожность. Заметив явно деклассированную личность с папиросой, сидевшую на корточках возле закрытой еще зеленной лавки, он написал на бумажке адрес и фамилию Орхана. Подумал, и еще пририсовал афинскую сову… Подойдя к клошару — это был неопределенного возраста небритый мужчина в кепке и какой-то зеленой робе, Киннам, стараясь говорить в телеграфном стиле, сунул ему бумажку и синюю купюру:

— Знаешь? Приведи сюда!

Турок посмотрел на адрес и закивал головой, вопросительно смотря Киннаму в глаза.

— Получишь еще. Ступай!

Взяв бумажку, посланец поплелся по дороге. Феодор, подождав, пока тот скроется из виду, быстро перемахнул через изгородь и побежал по чужому огороду. Потом — снова через забор… Через несколько минут он уже наблюдал за воротами орхановского дома. Вот к ним подходит его человек. Стучит, звонит… Ему долго не открывают, потом на пороге показывается Орхан. Смотрит в бумажку, пожимает плечами, выходит на улицу, запирает калитку… Но далеко ему идти не надо, Киннам уже здесь. Сунув бродяге еще одну купюру, он постарался побыстрее затолкнуть Орхана обратно в дом.

— Послушай, что случилось? — удивися тот. — Откуда ты? В такую рань! В таком виде…

— Прости, мне нужна твоя помощь, — ответил Киннам. — Я сейчас все объясню, просто попал в дурацкую историю…

Через несколько минут они сидели в прохладной гостиной, на плитке варился кофе, а великий ритор рассказывал о своих злоключениях.

— Ты, однако же, выбрал неудачное место для того, чтобы скоротать время, — заметил Орхан. — Не знаю, как у вас, а у нас злачные места под особым наблюдением, и, если бы тобой всерьез интересовалась Служба Государственной Безопасности, к примеру, ты бы до меня не добрался…

Когда же дело дошло до подозрений относительно официанта, хозяин вдруг вскочил с места и заскрежетал зубами. — Нет, он тут не при чем, мы говорили по-гречески. Подожди меня здесь… Боюсь, все гораздо проще и… хуже.

С этими словами Орхан убежал. Киннам слышал, как он поднялся по лестнице в спальню. Оттуда донеслись голоса — его и женской… Разговор быстро перешел на повышенные тона, потом стих, Киннам ясно услышал плач Зульфии…

Орхан спустился вниз. Он был бледен и мрачен — мрачнее тучи, как сказал бы коренной киевлянин-славянин…

— Послушай, что я тебе скажу, — начал историк. — Ты выбрал неправильное место, чтобы прятаться. И неправильную семью. Но ты не виноват. Женщины не могут хранить тайны, даже если понимают, что это необходимо…

— Ты хочешь сказать, что…

— Ты не знаешь подробностей. У моей жены ведь есть брат, он живет с нами. Именно ему она вчера рассказала про твое открытие. И знаешь, почему? Потому что он член братства Аль-Руси, к тому же фанатик. Жена просто хотела над ним посмеяться, и вот видишь…

— Ты полагаешь, это их рук дело? — задумчиво спросил Киннам.

— Уверен. Эта публика на все способна, у нас было с ними связано несколько громких историй... Жаль, их не запретят, но, в общем… У них связи повсюду, в полиции, в армии… Не то, чтобы очень серьезные и разветвленные, но всегда достаточно неожиданные. Никогда не знаешь, где найдется очередной посвященный… Я полагаю, тебе очень повезло, они просто не успели по-настоящему отреагировать, поручили какой-то шпане тебя убить… Главное, понимаешь, у них свое предание, куча всяких пророчеств. Например, говорят, что греки когда-то убили Руси, и придет время, когда греки опять придут за ним… И тогда исполнятся какие-то предсказания, всякая ерунда… Вплоть до того, что падет Константинополь!

— Однако! — засмеялся Киннам, хотя улыбка получилась кривоватой. — Но я правильно понимаю, что твоего шурина здесь сейчас нет?

— Да. Но он появится. Знаешь, что я тебе скажу? Уезжай отсюда немедленно. Я имею в виду — из Турции вообще. У тебя ведь европейская виза есть? — Киннам кивнул. — Отлично, поехали сейчас же. Я довезу тебя до пограничного перехода, на это уйдет пара-тройка часов.

— Но, погоди, я ведь ничего… Почему я должен бежать? А мои вещи?

— Не пропадут. Там действительно есть что-то ценное?

— Пожалуй, что… самое ценное как раз было в портфеле, — ответил Киннам и мысленно похвалил себя за то, что успел отослать все собранные материалы в Афины.

— Напишешь заявление в полицию. Я передам. Потом… когда ты будешь в безопасности. Если на тебя еще не существует ориентировки, конечно.

— Вот черт!.. А если существует?

— Если существует, то до пограничников она дойдет сегодня к вечеру, или даже завтра. У нас все не очень быстро делается, по счастью. Так едем?

— Послушай, это все вообще мне не снится? Может, бессонная ночь действует, и я давно задремал? Вот сейчас, в двадцать первом веке — религиозные фанатики, готовые убить за какой-то полунамек?

— Послушай, дорогой… Вот когда я к вам приеду, я с удовольствием спрошу тебя, как все устроено, и что может быть, чего не может. А здесь — давай ты просто послушаешь меня, а?

— Да, но я ведь… Я не все сделал, что хотел! Мне еще кое-что надо довести до ума…

— Ой ли? — сощурился Орхан. — Сдается мне, что ты как раз все, что нужно было узнать, уже узнал. По крайней мере, достаточно, чтобы отправиться в ваш рай. Или в наш ад — это уж как повезет… Во всяком случае, если тебя арестуют, за твою безопасность уже никто не поручится. Кому ты потом что будешь доказывать и как? Уезжай, а если все будет тихо, всегда сможешь вернуться. В конце концов, просто доверься моему опыту и моему чутью. Ты ведь мой гость, я обязан тебя защитить.

Через пятнадцать минут машина Орхана выехала из ворот. Киннам едва успел принять душ и побриться.

— Ты, главное, не обижай Зифу и не сердись на нее, — попросил друга великий ритор. — Что ж теперь делать? Что сказано, то сказано, обратно не отмотаешь.

В ответ турок только глухо выругался. Потом, немного помолчав, заметил:

— Все-таки глупость — худший из пороков! Она, видите ли, просто хотела над ним посмеяться. Словно братца своего не знала, не знала, что это за публика!

Они быстро выбрались на большое, ровное шоссе и помчались на северо-запад с максимально возможной скоростью. День был яркий, солнце пекло с нестерпимо-голубых небес. Мимо пролетали деревеньки с минаретами, бесконечные изумрудные поля, речки, перелески… Не хотелось уезжать с этой благодатной земли! Но мешкать было нельзя, а на душе скреблась тревога, не хотелось даже спать. Орхан молчал, Киннам разглядывал указатели. Вдруг что-то привлекло его внимание, он потянулся к дорожному атласу, полистал его и воскликнул:

— Дружище, а ведь Искерос это древний Коростень, не так ли?

Турок кивнул.

— Тогда, пожалуйста, притормози там, на мосту через реку, хоть на две минуты.

Водитель нахмурился и даже слегка дернул плечами — наверное, не держись он за руль, воздел бы руки к небу в изумлении.

— Ты положительно несносен! Не думаешь, что об этих двух, пяти минутах потом придется пожалеть на таможне?

— Не думаю. Они уже ничего не решат, скорее всего. А если я о чем и жалею, то о своей излишней болтливости…

Через полчаса они остановились на мосту через быстрый и зеленоватый Уж. Вышли из машины, облокотились на поручень. Орхан закурил, а Киннам напряженно вглядывался в далекие холмы, болотца, огороды… Где-то здесь императорские посланцы нашли сотни лет назад запрятанный болярином Олелько клад. Но вряд ли теперь кто укажет точное место. Хотя… Кто знает, какие тайны хранит личный императорский архив? Просто никто не интересовался, наверное…

Киннам внезапно подумал, что этот болярин каким-то непостижимым образом приобретает в его глазах черты маньяка. Слишком уж упорно он идет к своей цели, слишком легко меняет веры и обличия… Да и взять ту же Анастасию — если только удастся доказать догадку Киннама о татуировке, — интересно, кстати, возможно ли это вообще доказать теоретически?.. Разве не жестоко было обрекать ее на бытие живого  письма, колоть иголками ее тело, а потом посылать в неизвестность и с неизвестной целью? Можно подумать, мир бы рухнул, если бы древние святыни навсегда остались в коростеньском кургане… Разве святыни не решают сами, в чьи руки им лучше попадать — так, кажется, говорят истово верующие?

Да и вообще, не следует ли рассматривать поступки Анастасии именно в свете ее… восстания против дядьки? Ты, дескать, одного хочешь, а я — другого. А будешь обижать, вообще велю придушить… Интересно, смогла бы так Евдокия? О нет, ей далеко до Роксаниной кровожадности! А если б она жила в то время? Или тогда это уже была бы не она?.. Но почему он, собственно, сейчас вспомнил о ней? Здесь, на запыленной турецкой дороге, среди шума автомобилей и запаха болотных трав ее образ кажется совершенно неуместным… и все-таки возникает! Как намек на вечный женский бунт?..

«Ну да ладно, — оборвал себя мысленно Киннам, — теперь надо думать не об августе, а о том, что искать в Московии… Если искать вообще. Что может означать это новое “Слово Божие” великого путаника Аль-Руси? Положим, Слово Божие это Священное Писание, и…»

Внезапно Киннама осенило. Перед глазами совершенно ясно встала страничка из просмотренного недавно сборника русских летописей — того самого, что ему подарили на день рождения в Афинах. Да-да, именно такая фраза там и была: «Лета, — Феодор не запомнил цифры, — прислано на Москву в подарок государю Евангелие древлее, изукрашенно дивно…» И что-то подсказывало великому ритору, какую именно цифру он увидит, когда найдет нужное место в пухлом томе…       

Вот и таможня. Десяток мужиков с большими баулами стоят в очередь на пеший переход границы. Киннам сразу понял, что он, одинокий и без поклажи, здесь никому не интересен. И действительно, пограничник, сверив фотографию с оригиналом, не стал справляться ни с какими черными списками — существовавшими, вероятно, не в одном воображении. Видно, не часто подданных Империи объявляли здесь в розыск… Вот и штамп в паспорте. Гюле-гюле, господин Киннам…

Оглянувшись, Феодор увидел, что Орхан так и стоит на месте, за забором. Улыбнулся, помахал рукой, потом легко повернулся на месте и зашагал к машине. Чувствовалось, что друг снял с плеч тяжкий груз и думает, что все неприятности теперь позади.




4 комментария:

  1. Да, жестко Вы с моим родным городом:)

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Ничего не поделаешь, турок куда-то надо было деть ))

      Удалить
  2. "Коростень на границе, постоянно переходит из рук в руки…" - а на какой границе? Если московско-турецкой, то Киев не завоеван еще турками? Т.к. Коростень к западу от Киева будет.

    ОтветитьУдалить

Схолия