14 апреля 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (5)



— Простите, господа, но, по-моему, это все совершенно детские рассуждения, и вообще образ мыслей, достойный людей, состарившихся за ловлей мидий — каковыми вы, сдается мне, не являетесь! — воскликнул крепкий загорелый человек, обладатель аккуратной черной бороды и длинных нервных пальцев.

Он сидел за столиком полуподвальной забегаловки в кампании молодого русобородого мужчины. Тот, правда, не выглядел таким самоуверенным, как его визави — наоборот, казался несколько застенчивым. Правда русобородый, очевидно, и меньше выпил, поэтому покосился на приятеля несколько смущенно.

— Да-да, я к вам обращаюсь, господа, — продолжил тот, — слушать вас смешно и грустно — разве только вы репетируете юмористическое шоу? Тогда продолжайте, может быть, дальше будет смешнее.

Сергий Стратигопулос с Фомой Амиридисом сидели за столиком уже третий час, переместившись сюда из Псамафии сразу же после того, как улицу миновала торжественная процессия с вернувшимися реликвиями. Правда, здесь не было любимого Сергием антуража — сводчатых потолков, длинных дубовых столов и полумрака. Простая пластиковая мебель, закопченные вентиляторы и даже некоторое количество летающих мух. Но зато уж кухня в подвальчике была отменная, а винный погреб один из лучших в городе. Запивая нежное мясо барашка терпким испанским вином, Сергий и Фома беспечно балагурили, пока их внимание не привлек разговор за соседним столиком. Там трое довольно солидных господ взахлеб обсуждали главное событие сегодняшнего дня и наперебой делились самыми мрачными предчувствиями. Один из них, весьма тучный, был самым веселым и добродушным; другой, постройнее, выглядел серьезнее. Третий походил больше на сухую воблу, чем на человека: длинное лицо, тонкие золотые очки, и глаза, непостижимым образом всегда развернутые на собеседника, даже если мужчина сидел вполоборота.

— Вот увидите, — говорил тот, что посерьезнее, — до добра все это не доведет. Святыни покинули Город в разгар войны и возвращаются вовсе не к миру! Они несут какую-то отрицательную энергетику, особенно этот колосс, изображающий Маркиана, брр… Ну и лицо у него!

— Да-да, — соглашался тот, что потолще, — все пророчества тоже говорят: что-то должно случиться! Понятно, что мы современные люди и не должны таким вещам особо доверять, но… Это как с гороскопами: никто в них как будто не верит, но все прилежно читают и искренне удивляются, когда предсказания сбываются, — он расхохотался, но тут же посерьезнел и продолжал: — К тому же, собственно, если бы этот символический жест действительно ничего не значил, зачем бы государю все это затевать? Тут что-то кроется, помяните мое слово! Я сегодня почувствовал, словно в Город вернулась какая-то древняя сила. Словно Империя омолодилась! Только вот… ведь ее молодость никогда не была для нас, простых людей, особо спокойной. Жди беды! Или уж потрясений, по крайней мере, совершенно точно…

— А я уверен, друзья мои, что все гораздо проще, — подал голос тощий. — Государь думает прежде всего о благоденствии своей семьи и вообще династии, вот и решил заполучить артефакты, которые должны сулить, по его мнению, семейное благополучие.

— Разве у августейших какие-то нелады? — хмыкнул стройный мужчина.

— Как знать! А говорят всякое, между прочим.

— Что же говорят? — воскликнули двое собеседников, заметно заинтересовавшись.

— Ну, например, — начал очкарик, немного приосанившись, — что принцессу Екатерину выдают замуж насильно, да еще дают за ней изрядное придание из общественного имущества, и что августа этим весьма недовольна.

— И зачем же все это?

— А чтобы укрепить правящую династию!

— Кажется, династию принято укреплять браками внутри страны, с представителями знатных фамилий? — толстый почесал нос и вопросительно поглядел на сотрапезников.

— Да в том-то и дело, что август хотел этим всем досадить: нате, дескать, ничего не получите! Хотели породниться со мной? Дудки!

— Дуки?!

— И Дуки тоже! Но и Ласкарисы, между прочим, хотели.

— Эдак он, пожалуй, наживет врагов!

— Уже нажил!

— А что с приданым?

— Тут-то и соль: в приданое, говорят, назначена вся прибыль от эксплуатации новой нефтяной магистрали! — авторитетно заявил тощий.

— Ну, уж это!.. Позор! — зашумели его собеседники. — Это он, мало того, что обижает знатнейшие роды Империи, но и нам всем, можно сказать, плюет на башмак!..

— Хотя, постойте, а как это вообще-то может быть? — вдруг усомнился полный господин.

— Не беспокойся! — отрезал его серьезный приятель. — Уж если захотят, сделают, проведут все без сучка, без задоринки, никто не прознает!

— А все же странно… Где об этом написано? — не унимался толстый.

Двое остальных только насмешливо фыркнули и закатили глаза к небу.

— «Вестник» вот пишет, — пояснил серьезный. — У них свои источники, ты знаешь.

— Ну, нашли авторитет, — расхохотался толстяк. — Вот когда «Синопсис» напишет…

— Ага! Это все равно, что сам василевс выйдет на площадь и скажет: слушайте, граждане, у меня вот тут такие проблемы с женой и дочерью… — усмехнулся очкарик.

— Между прочим, я считаю, что задача укрепления династии не стоит таких жертв, — вдруг веско сказал тот, что посерьезнее. — В конце концов, династию можно и сменить, невелика важность!

— Ты поаккуратнее, однако, — понизил голос толстый.

— А что? Имею право, у нас свободная страна! — тот гордо оглянулся по сторонам.

— Но главное, господа, — сменил тему тощий, — поймите, запущена какая-то непонятная программа. Мы ввязались в войну на чужой территории, в то время как, если там действительно все так плохо, гораздо правильнее отгородить этот Кавказ бетонной стеной и забыть о нем, как о страшном сне, как о стране псоглавцев… Мы заявляем претензии если не на мировое господство, то на новую, исключительную роль в Европе — чем это все может кончиться? Вот что я хочу у вас спросить. Ибо…

Но следующую мысль он сформулировать не успел, потому что в этот-то момент и вмешался Стратигопулос. Три человека за столиком, надо признаться, опешили от того вступления, с которым бородач встрял в их разговор.

— Вы кто, собственно, такой, молодой человек? — холодно спросил тощий.

— Здороваться полагается, вообще-то! — обиженно буркнул толстый.

— А потом уже обижать уважаемых людей, — поддакнул серьезный.

— Здравствуйте. За что же вас прикажете так уж особенно уважать? — сощурился Сергий.

— Мы — члены попечительского совета группы компаний «Босфор-1», — с достоинством сообщил толстяк.

Стратигопулос задумчиво присвистнул:

— Это вы, значит, строите туннель? Ну, прекрасно. Тогда давайте говорить о трубах, бетоне и арматуре, я вас с удовольствием послушаю. А насчет стратегического планирования — увольте, вы совершенно не в курсе дел, уж извините мою веселую резкость.

— А вы сами-то в курсе дел, простите? — поинтересовался толстый. — Почему мы вашему мнению должны доверять?

— И в чем, оно, собственно, состоит? — добавил серьезный.

— Доверять мне можете, потому что я тщательно изучал вопрос. А мнение в том, что наша акция на Кавказе была совершенно необходима. И никакой разрушительной программы никто сейчас не запускал. Вообще никакой искусственной программы в нашей жизни нет! То есть, она существует, но она действует как бы поверх всего, невидимая и неслышная, как законы Кеплера. А в конкретных решениях по конкретным политическим вопросам нет и не может быть ничего страшного и фатального, все всегда можно переиграть, особенно если есть голова на плечах и более-менее понятно, чего хочешь достичь в итоге. Главное, улавливать общую историческую логику. Вам непонятно, в чем она? Да в том, что северная империя ослабела и не может решить определенные проблемы. И тут на помощь приходим мы, мы просто обязаны участвовать в решении этих проблем, потому, что нам не нужен под боком огромный регион, не подчиняющийся никаким законам, кроме своих адатов, и крайне агрессивный по причине бедности и перенаселенности.

— То есть опять экспансия! — раздраженно воскликнул тощий.

— Никакой экспансии пока, просто помощь дружественному соседу. Да, армия постепенно продвигается вперед, от ущелья к ущелью, расчищая пространство, но этого требует логика военных действий. Впрочем… — тут Сергий несколько замялся.

— Впрочем, прибрежные районы Понта — старая имперская территория, прошу об этом не забывать! — вдруг вставил свое слово Фома.

— Вы еще про Африку вспомните! — воскликнул толстяк. — Может, и туда отправимся порядок наводить?

— Надо будет, отправимся, — спокойно ответил Сергий. — Если будет нужда и позовут… А Ходоровский вот сейчас позвал на Кавказ. И тут он все правильно делает! Он не виноват, что коммунисты так разбаловали и распустили горцев. Что армия разбежалась, оставив кучи оружия, что христи… немусульманское население бежит оттуда, сломя голову — собственно, уже практически убежало… Воевать там сейчас русские не могут, воевать — значит пожертвовать страной. У них в войсках полное разложение, солдаты утром сдают пост и, уходя, продают бандитам патроны, не думая даже о том, в кого завтра полетят пули… Разве можно на них полагаться при защите территорий? Но здесь нет никакой трагедии, иные империи теряли и больше при подобных переменах. Если организм не справляется с гнилью, ее отсекают — что же здесь непонятного?

— Да пусть отсекают, при чем здесь мы, византийцы? — насупился серьезный. — У нас что, лишние деньги, лишние люди завелись, да?! Если грузинам так страшно, могут выстроить на границе бетонную стену и забыть о горцах!

— Грузины? — воскликнул Стратигопулос с деланным удивлением; хмель все сильнее кружил ему голову и прибавлял полемического задора. — Вы что, забыли, как в январе триста повстанцев на машинах чуть с налета не захватили Тифлис, и если бы не наши, там бы давно уже на площадях баранов резали и танцевали зикр! Хорошо хоть на армян можно положиться, единственный адекватный союзник — но и только. Их каспийская флотилия не может справиться с контрабандой из Персии… Поэтому так важно было занять черноморские порты и блокировать подвоз оружия хотя бы из Крыма. Красная армия, говорят, бросила на Кавказе боеприпасов на три войны, но и они должны рано или поздно истощиться, тогда поглядим…

— Но поймите же, это не наша территория! — горестно воскликнул тощий. — И мы там сейчас занимаемся не своим делом, и чем это кончится, совершенно непонятно.

— Нет, милейший, территория это только то, что ты можешь содержать в порядке. Если не можешь, то это уже и не территория, это скотный двор… В плохом смысле, то есть. Вы поезжайте к нашим благоверным, на все времена, союзникам, у них там каждый скотный двор — территория…

— Да, я бывал в Восточной Пруссии и в Померании, — кивнул тощий.

— Да что вы, и у нас в Анатолии много культурных хозяйств! И в Сирии! — встрял толстяк.

— Это так, но все же до немцев мы не дотягиваем, у нас, как ни крути, Восток, — улыбнулся Фома.

Тут все разом озабоченно вздохнули — при этом каждый, очевидно, подумал о чем-то своем.

— Вот видите, у нас куча своих, внутренних проблем! — подытожил тощий. — А ошибка правящей династии в том, что мы вообще десятилетиями ничего не знали об этой стране. Не поддерживали контактов, всячески от них отгораживались.

Стратигопулос недоверчиво хмыкнул.

— Правда-правда! Настаивал очкарик, — только поэтому стала возможна эта ситуация, когда красные начали подпитывать деньгами и оружием наших хурритов.

— А вы не путаете, случайно, причину и следствие? — сощурился Сергий.

— Ну, не важно! Главное, что все обернулось масштабным терроризмом. А нам нужна стабильность, поступательность в развитии, а не эти бесконечные метания из одной авантюры в другую.

— Да поймите же вы, — Сергий в задоре даже стукнул себя кулаком по коленке, — мы существуем столько лет только благодаря тому, что быстро отвечаем на вызовы времени. Стабильность есть, но вы ее заметите, отойдя в сторону… Подальше отойдя и чуть прищурившись. Империя существует тысячу семьсот лет, вот вам стабильность — какой еще вам надо? Турки, гунны, славяне, франки, монголы, арабы — всех мы пережили, и еще много кого переживем, если не будем дураками.

— Кстати, по вашей логике, мы и в наполеоновские войны не должны были вмешиваться, — поддержал друга Фома. — А подумайте, как бы сейчас выглядел мир, если бы мы спокойно смотрели на корсиканского гунна из-за своих гор!

— Послушайте, ну какие гунны? — тут разгорячился уже толстый. — Давно прошла эпоха великих завоеваний, мы не древние римляне и даже не средневековые ромеи, мы византийцы, у нас свои собственные задачи, и нам вовсе не хочется сейчас выходить на большую арену, диктовать всем свою волю, мериться силами с титанами. Тем более, что у нас и ресурсов особенных для этого нет! Нам надо быть хитрее, нам нужен контроль над финансами, над биржами, нужны высокие технологии… А вы зовете нас куда-то в горы воевать с дикарями! Вам, кстати, известно, что из-за этой войны уже возникают сложности с финансированием нашего строительства? Да тут еще эти церемонии, которые стоят немыслимых денег!

Сергий медленно и задумчиво наполнил свой бокал.

— Знаете что? — сказал он тихо. — По-моему, это Златоуст говорил, что нужно не явления оценивать мнением людей развр… неразумных, а по истинному свойству предметов судить о людях…

— Однако же, откуда вам так хорошо известно «истинное свойство предметов»?

— А я когда пьяный, мне вообще много ясно, — улыбнулся Сергий.

— А когда трезвый? — поинтересовался Фома.

— А когда трезвый — еще яснее! Вино, наоборот, делает слабым и поселяет сомнения в мою душу, но я об этом не буду, ладно? Впрочем, тут нечего и гадать, — Сергий пожал плечами и отхлебнул из своего кубка. — У нас украли наше достояние, а теперь возвращают. И это хорошо, даже если вам не нравится выражение лица бронзового автократора. Может быть, ему тоже ваше лицо не нравится… И вообще, нужно было долго и напряженно думать, чтобы обнаружить в сегодняшней церемонии что-то плохое... Вот вы говорите, что мы византийцы. Это бесспорно, но ведь опять же, как посмотреть, через какую оптику. Сегодня я, знаете, чувствую себя ромеем. Как и мои друзья, сирийцы, например, или турки. Или кто угодно, не слишком хорошо говорящий по-гречески. Я и сам с большой примесью русской крови, но зачем мне думать о гуморальных пропорциях причастности к эллинской культуре? Я ромей, я служу священной Империи, и точка! А значит, нужно соответствовать неким высоким задачам. Мы всегда несли миру свет, и это нелегкая ноша! Да, именно свет — самое тяжелое, что только бывает на земле.

— Да не нужно нам ничего никуда нести, нам нужна стабильность! И чтобы люди не гибли на войне! — воскликнул тощий.

— Ага, и чтобы булки росли на деревьях круглый год, — хохотнул Сергий. — Вы поймите, мы только потому и существуем до сих пор, что вовремя и четко реагируем на вызовы времени, простите за повтор. Положим, династию действительно можно сменить, мы не ей присягали, а Ромейской державе. Только вот вопрос, будет ли лучше державе от смены власти? Государь, может быть, и достоин нареканий за многие поступки, но одного у него не отнять — он в критические моменты всегда реагирует быстро и правильно.

— Я не знаю про критические моменты, я не в состоянии это оценить, — не сдавался тощий. — Кто вообще доподлинно знает, какие именно моменты — критические? А если исключить эти ваши виртуальные «моменты», всем нам есть чем быть недовольными! Развитие идет скачками — то густо, то пусто. Права личности зажимаются — повсюду господствует исключительно православные представления о морали, всякие древние запреты, околичности…

— Ну, я человек аморальный, со мной на эту тему неинтересно говорить, — отрезал Сергий. — Хотя, с моей точки зрения, православная мораль ничем не хуже всех остальных. Она, по крайней мере, логична и построена по четкой системе…

— Да она как раз хуже из-за этой своей системы! Система создана больше тысячелетия назад и уже давно не соответствует времени, а в результате страдают права личности — разве непонятно?

— Это вы про извращенцев, что ли? — подмигнул Стратигопулос. — Бросьте. За ними с сачками никто не бегает, а разрешить им вступать в брак — уж увольте!

— Ну, почему вы сразу так? — встрял серьезный. — Вот, в древней Элладе считалось вполне нормальным любить юношей, а с женами сходится ради продолжения рода.

— Мальчиков, милостивый государь, мальчиков! Будьте уж точны, — поправил его Сергий, посмотрев при этом на собеседника с некоторой брезгливостью. — Но здесь вы сами себе ответили, ведь даже в том обществе, где такое поведение считалось нормой, женились все же на женщинах. Потому мы и думаем об Элладе с восхищением, а не с омерзением, как о стране, где были попраны все законы божеские и, язву в душу, человеческие!

— Кстати, человеческие законы во многих странах уже стали гораздо терпимее к человеческим слабостям, чем наши, — заметил толстяк.

— Хорошо, тогда наша задача — показать всю неправомерность такого подхода, — заявил Сергий.

— Неплохо бы еще иметь на это моральное право! — воскликнули все трое уважаемых людей почти в один голос.

— А почему, собственно, мы его не имеем? — тут уже наперебой заговорили Сергий с Фомой. — Мы много чем можем похвастаться, и много чего предложить! Наши законы, которые в мире признаны мудрыми и справедливыми. Наш суд, наш общественный порядок, при котором каждый чувствует ответственность за происходящее вокруг. Наше разумное и взвешенное отношение с религией, в конце концов!

— Неужто вы так религиозны? Не похоже, — заметил тощий.

Сергий насупился.

— По крайней мере, у меня, как у византийца, есть право не отвечать на вопросы о своей вере, и я им воспользуюсь.

— А все-таки, чем вы, собственно говоря, занимаетесь, и почему говорите о Кавказе с таким апломбом и уверенностью? — серьезный решил сменить тему.

— Я-то? Я много чем занимаюсь, но больше всего я, наверное, писатель.

— Оно и видно! — ухмыльнулся серьезный.

— Да, у нас теперь каждый второй — писатель, — вздохнул толстый. — Или, по крайней мере, историк…

— Вот как? И что же Вы написали? «Ярмарку тщеславия»? — поинтересовался очкарик, насмешливо блеснув на Стратигопулоса очками.

— Много чего. «Одиссею», «Илиаду» — слыхали, может быть?

Трое несколько секунд изумленно помолчали.

— Наверное, фанфиками балуетесь? — предположил тощий, слегка подмигнув.

— А вы, молодой человек, чем заняты? — поинтересовался толстый.

— Я археолог. Кстати, заодно и представлюсь: Фома Амиридис.

— Постойте-постойте, — проговорил тощий господин, — это не вы ли пробыли несколько месяцев в заложниках у горцев? Газеты, кажется, совсем недавно писали об этой истории.

— Ну, откровенно сказать, — тут Фома скромно потупился, — я… мы, то есть, — он взглянул на приятеля, ища поддержки.

— А друга вашего, в таком случае зовут… зовут… — тощий пытался припомнить фамилию Сергия, но не мог.

— Гомер! — подсказал Стратигопулос, радостно улыбаясь.

— То есть, вы слепы… Скажите, а вы вообще-то в армии служили, молодой человек? — спросил тощий.

— Я-то? Куда мне, у меня это, как его… Врожденная косорукость, — потупился Сергий.

— Вот видите! А рассуждаете, словно стратиг! — наставительно поднял палец тощий. — Я-то вот служил, и даже имею звания друнгария в отставке. И лично мне кажется, что единственная цель нашего вмешательства на Кавказе — защита пресловутой нефтяной трубы из Армении.

— Да хоть бы и так!

— Так! Ничего другого тут при всем желании не придумаешь! И, главное, расходы совершенно несопоставимы. Вы хоть представляете, во что обходится содержание за границей хотя бы одного горного батальона? Выручка от транзита нефти этого не окупит никогда!

— Ха, вы еще скажите, что труба — помеха монашеской жизни тамошних отшельников, и тогда станете совсем похожи на одного нашего приятеля, — рассмеялся Стратигопулос и опять потянулся к кувшину.

— И скажу! Церковь это государствообразующий институт, не стоит с ней ссориться из-за призрачных выгод, даже если таковые существуют, что сомнительно. Если кто и получит выгоду, так это бакинские армяне, уж они своего не упустят…

— А я вот полагаю, — опять встрял Амиридис, — что монахам можно и нужно даже мешать. Какой же это монах, если его жизнь расстраивается из-за того, что машина рядом проехала или воробей запрыгал на окошке?

У Сергия в кармане внезапно зазвонил телефон.

— Да, я, я. Да, жив еще, — отвечал кому-то Стратигопулос. — Был в санатории, на Кавказе, под Питиунтом, почти как Златоуст. Да, долго, ну что делать — два месяца вроде как исполнял свой долг, а остальное время — просто по совокупности обстоятельств. Подробности при встрече, тамам?

Тем временем, троица босфорских попечителей поднялась из-за стола и стала прощаться.

— Всего вам хорошего, господа, — сказал тощий. — И мой вам совет, смотрите на жизнь трезвее, безо всей этой романтики. Подозреваю, что она вам уже сослужила однажды нехорошую службу.

— Благодарю вас! — Сергий вскочил и церемонно раскланялся. — К сожалению, романтика сродни хорошему вину, привыкнув к нему, уже сложно отказаться.

Когда оппоненты, откланявшись, покинули кабачок, Сергий сказал Фоме:

— Да, дружок, я всем этим немало удивлен!

Он налил себе большой бокал вина из глиняного кувшина и залпом осушил половину.

— Что ж ты хочешь, это общественное мнение!

— Да ничего, просто обычно вот сидишь в блиндаже где-нибудь у черта в печенках и думаешь: ну зачем же все это надо? А тем временем в Городе кричат: давай, вперед, ура! Здесь же теперь все наоборот, похоже…

— Просто мы с тобой видели немножко больше, чем… чем даже хотели, а люди судят совсем по другим критериям, — улыбнулся Фома. — А здорово тебе удается претворяться, тебя совершенно нельзя принять за военного!

— Фома, если бы я этого не умел, то нам бы тогда отрезали головы вместе с теми парнями, — горестно заметил Стратигопулос.

Друзья молча наполнили свои бокалы и выпили, не чокаясь.

— Мне все не дает покоя тот мальчишка, который в последнюю минуту, перед камерой, показал знак «виктории». Почему только он один это сделал? Ведь всем другим тоже нечего было терять…

Фома не ответил. Он машинально водил пальцами по голубому пластику стола. Мясо было съедено, кости подернулись матовым налетом остывшего жира. Бокалы резко пахли выветрившимся вином. Вентиляторы крутились с едва слышным пощелкиванием, а за стеной угадывался огромный Город со своими проблемами, сплетнями и страхами…

— А знаешь, что смешно? — вдруг сказал Стратигопулос. — Все время, что мы с тобой сидели в яме, я думал: если выберусь отсюда когда-нибудь и опять попаду в Город, то немедленно отправлюсь в бордель. Правда-правда!

— Ну, ты даешь! Не ожидал от тебя, — расхохотался Фома. — Обычно люди в таких обстоятельствах молятся или что-то в этом роде… Обещают Мирозданию исправиться, по крайней мере, или совершить какой-нибудь хороший поступок, во искупление своей забубенной жизни!

— Это вы мóлитесь, благочестивцы, а мне вот такие мысли пришли!

— И что же дальше?

— А дальше все прошло. Я приехал сюда и подумал: если мужчина ничем, кроме денег, не может привлечь женщину, то лучше ему вообще сидеть дома. А потом и это прошло. Однако же, парадоксальным образом, эти мечты меня поддержали — хорошо, что сейчас нас не слышит Пан! Да, и еще, когда ты заговорил о Наполеоне, мне вспомнилась одна цитата из романа про то время: «Кроткие, возможно, и наследуют землю, но только после того, как ее добровольно отдадут последние солдаты».

— Ну, это вообще не о том, не по теме, — заметил Амиридис.

— Я понимаю, но красиво. Жизненно.

— Кстати, почему ты назвался именно писателем?

— Да потому что понял, что это их больше всего раззадорит. С такими господами притвориться писателем… это все равно, что на пасхальном пикнике выступить за сохранение бараньих жизней.

— Да ладно уж тебе… Претвориться! Ты все-таки писатель и есть, я считаю. Во всяком случае, уже не представляю, как бы ты смог вернуться на постоянную военную службу. Этот режим, вся эта рутина, смотры, построения — не для тебя это.

— Ну хорошо, не смог бы и не смог. С меня хватило, вообще-то. Долг Империи возвращен сполна.

— Слушай, а ты это все серьезно — про римлян?

— Вполне. Это же очень важно, я даже протрезвел, когда формулировал.

— Мне что-то кажется, что ты и не особо пьянел, больше притворялся.

— Все может быть, все может быть… — протянут Сергий задумчиво. — Но тут, понимаешь… есть такие вещи, о которых говорить не принято. Все мы либеральны, многомудры, как вороны, что по триста лет живут. У всех развит вкус и эстетическое чутье. И никто в родильном отделении не будет читать лекцию о любви к младенцам, просто боясь банальности. Ну, к чему там лекция? Там люди делом заняты, а остальное и так понятно. Но! Но все же, бывает, и такая лекция необходима. В другой обстановке, в других выражениях. Все существующие на свете понятия должно быть время от времени формулируемы, с занесением в толковый словарь, или без оного. По-новому, по-старому — хоть как-то. Вот так же и с нашей вечной Римской Империей. Это слово не нужно часто произносить вслух, эта святыня — довольно для многих, уверяю тебя. И государь об этом, разумеется, помнит, хотя, наверное, старается не думать слишком часто, чтобы избежать этой самой пошлости. И все же он самый первый римлянин и есть. По должности, что называется.

— Не удивлюсь, если они с августой в этом вопросе не сходятся, — улыбнулся Фома. — Все эти слухи, разумеется, не на пустом месте возникли.

— Пустом — не пустом… Зачем всем этим людям приходит охота соваться в чужую семейную жизнь? Вот женишься на своей Мириам — узнаешь, что это такое. Правда, тебе будет посложнее, чем императору. Хотя я думаю, ты с удовольствием будешь возиться с подгузниками, покупать жене кофточки, работать ночами… — последние слова Сергий процедил сквозь зубы и посмотрел в стакан недобро.

— Что-то тебя все же развезло, дружок. Зачем мне ночами-то работать?

— Ну, все равно. Это я обобщаю. А не был бы ты ученым, так работал бы.

— Да и Мари вообще-то не бедная сама! — заметил Фома.

— Вот про это лучше сразу забудь, очень советую. Это нельзя, это болото, верь мне. Еще лучше бы тебе умыкнуть ее из дому в том, что на ней надето, и никогда ни гроша не принимать от тестя.

— Да перестань, она за меня замуж совершенно даже не собирается, — досадливо бросил Фома, решительно отодвинув от себя стакан.

— Тут можешь полностью доверять моему чутью! Пойдете вы с ней к алтарю, никуда не денетесь, — Сергий мудро улыбнулся, — дай только срок. Будете сидеть за свадебным столом, надутые и счастливые, как два попугая… Улыбайся, улыбайся, — подмигнул Стратигопулос, заметив, что губы Фомы дернулись в попытке сдержать блаженную улыбку, — меня-то чего стесняться? И выпей еще, потом не дадут.

— Ну, так… — Фома не только улыбнулся, а просто даже и рассмеялся. — А ты-то сам стесняешься меня, во всяком случае, откровенности от тебя не дождешься.

— Извини… — Сергий сдвинул брови и спрятал нос вместе с глазами в свой бокал. — По крайней мере, что надо, я от тебя не утаю, будь уверен… А все же, как у вас там с Мари? Извини, что опять возвращаюсь к этой теме — мне почему-то кажется, что это важно.

— Прислала вчера очень странное письмо, — Фома помрачнел. — Говорит, если ты способен на такие ребячества, как на этом Кавказе, если так себя не бережешь, даже зная, что я о тебе беспокоюсь, то…

— Так она права, что самое интересное.

— В каком смысле? — спросил Фома, удивившись.

— Да в том, во-первых, что хочет заранее все определить.

— Заранее — прежде чем что?

— Прежде чем что-то. Возможно, даже подсознательно. Но она действительно — если, допустим, все же соберется за тебя замуж — будет хотеть определенности, страховых гарантий и черт знает чего еще. Ты же не боец морского спецназа, нет? Даже и на сборы тебя уже не призовут. Ну, так изволь и не рисковать своей драгоценной жизнью, если тебе за это не платят жалование. Был бы ты военным — другое дело. Может, она бы к тебе и близко не подошла… или наоборот. Но тогда, по крайней мере, пошла бы на это сознательно. Тут важен статус, а у тебя статус вот такой, мирный. Ты и сам должен понимать, что рисковать собой, зная, что это отразится на другом человеке, на женщине, ты не имеешь права. Сначала избавься от опасностей, которые могут грозить, а потом — вперед. Преодолевать это сопротивление не всем дано, особенно в наши дни… Это раньше все мужчины брались за копья, а жены должны были только молчать. Собственно, поэтому, в частности, я не женюсь больше.

— Так что же, ты хочешь сказать, что от принуждения не уйти? — удивился Фома. — Извне будут что-то там диктовать обстоятельства, а изнутри — как бы изнутри — собственная жена?

— Разумеется, — Сергий рассмеялся и похлопал друга по плечу. — Странно, что ты до сих пор этого не знал — я так и подумал почему-то, затем и завел этот разговор. Но, впрочем, тебе выбирать будет легко, тебя еще долго не соблазнят дальние странствия и всякие авантюры.

— А потом?

— Потом начнешь сопротивляться. И в этом тоже жизнь, один тянет влево, другой вправо, а телега катится вперед. К тому же, у тебя большая любовь, а она часто помогает в самых неожиданных случаях.

— Да, вот кстати! — воскликнул Амиридис. — Ты такой серьезный! А в любовь ты совсем что ли не веришь?

— Верю, и такое бывает иногда. Если очень повезет. Вот когда вы с Мириам…

— А, да ну тебя, — отмахнулся Фома. — Во-первых, она за меня не пойдет, а во-вторых, если и пойдет, то все вовсе не будет так мрачно.

— За это и выпьем! — воскликнул Стратигопулос. — Конечно не мрачно, есть ведь еще и другие приятности социального статуса.

— Нет, хватит мне уже…

— Как знаешь. Но все же имей в виду, что если будешь женатым человеком и тебе захочется получить нечто вроде того опыта, что мы с тобой так недавно получили, то вырваться будет непросто. Словом, я, о чем мог, тебя предупредил — первый и последний раз.

— Да, а ведь, как ни страшно про все это вспоминать, воспоминания эти — приятные, — ухмыльнулся археолог.

— Да, главным образом потому, что наши головы при нас, — хмыкнул Сергий.

— Ты неисправимый пессимист! И меня в свое болото тянешь, — шутливо толкнул приятеля в бок Фома.

— Я не пессимист в данном случае, а максималист, как тебе известно. Это в брачном вопросе, я имею в виду. Если уж приниматься отдавать, то надо все отдавать. Без остатка, а я так не смогу. Этот тип, — тут он постучал себя по виску, — не создан для семейной жизни. Неспособен ни растворяться в другом человеке, ни растворять его в себе.

— А если бы нашелся кто-то, кто сам этого захотел, этого твоего «растворения»? И взял бы на себя этот труд?

— Мне бы это очень быстро надоело. И вообще женщина имеет право требовать совсем другого уровня отношений, брать на себя труд — это наше дело.

— Ну а тебе, значит, дороже свобода и возможность вот так, сорваться внезапно и окунуться в какую-нибудь заваруху? И зачем тебе все это?

— Нравится. Я, наверное, только там и живу по-настоящему. К тому же, от этого больше пользы, чем от моих рассказов. Ты же не будешь отрицать, что мы с тобой принесли на войне немалую пользу.

— Ты-то принес, а мне… еще долго отписываться, — вздохнул Фома. — А что ты так про свои рассказы? Не печатают? Так приложи усилие, придумай рекламу, сделай из них сценарий, сними фильм, в конце концов!

— Не хочу. Это все впереди, наверное, а сейчас мне интереснее просто стучать по клавишам.

— А вот какая-нибудь бабенка, послушав все это, наверняка сказала бы, что ты просто трусишь! — подмигнул Фома.

— Просто стараюсь быть благородным, — пожал плечами Сергий. — Уж тебе-то, наверное, не надо доказывать, что я не из трусливых? А ей бы я и не стал. Просто поздравил бы ее с тем, что наши рельсы не пересеклись… Да и вообще… хороший писатель всегда плохой семьянин.

— Кто тебе сказал, что ты хороший? — Фома посмотрел на друга с деланной укоризной.

— Никто. Я и не о себе вовсе. У хорошего в любом случае больше шансов, чем у меня. Его музы ведут, ему не нужно копаться в себе, чтобы извлечь хоть что-то интересненькое на поверхность.

— Ну-ну, не обижайся! Я тебя ценю, ты же знаешь.

Хотя Сергий и не думал, судя по всему, обижаться. 





2 комментария:

  1. "то немедленно отправляясь в бордель" -- наверное, нужно было "отправлюсь"?

    ОтветитьУдалить

Схолия