29 марта 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (3)



Проведя несколько дней в унынии и горьких мыслях, Афинаида понемногу пришла в себя, и надежды в ней опять стали воскресать — ее любовь была слишком сильна, чтобы отступить даже перед, казалось бы, неодолимым препятствием.

«А может, он хоть и сильно любит, но это еще не то… не самое настоящее? — думала она. — Может, она все же не его “половина”? Ведь я тоже когда-то была сильно влюблена, мне тогда казалось — без Алекса нет жизни, это свет в окне, единственный человек, с которым я хочу соединиться, и все такое… Это сейчас мне непонятно, что я в нем тогда нашла… то есть понятно, но уже только теоретически… А тогда-то я так страдала, так хотела, чтоб он ответил мне взаимностью! Тогда ведь я тоже думала: вот она, любовь! И не просто думала, а вроде бы и ощущала… Теперь вот узнала другое и понимаю, что то не любовь была, а так…»

Впрочем, при этом было непонятно, чего ради сама Афинаида непременно должна оказаться той самой «половиной» для ректора, даже если б он действительно когда-нибудь понял, что еще не нашел таковой… Но подобные детали воскрешению надежд уже не мешали. Правда, надежд довольно чахлых. Раньше Афинаида одергивала себя мыслями, что она недостаточно красива и умна, неопытна по жизни и в любви, да и вообще, скорее, похожа на большого ребенка, чем на взрослую женщину, но эти преграды все-таки не казались совершенно непреодолимыми… ну, хотя бы теоретически. Теперь же, когда она поняла, что Киннам любит другую женщину, этот довод стал в буквальном смысле кувалдой, которой она всегда могла ударить себя по голове, когда слишком замечтается.

Зато раскрытие тайны великого ритора привело к тому, что Афинаида стала общаться с ним более свободно, меньше робеть и размышлять о том, что он подумает о ней: раз его помыслы устремлены к другой — думала или, скорее, подсознательно понимала она, — он не станет слишком придирчиво относиться к ней, снизойдет к каким-то ее слабостям, если она их проявит… Это сознание придало ей больше естественности, меньше скованности, Афинаида стала куда реже краснеть и смущаться, общаясь с великим ритором. Если в день их знакомства она раскрыла ему свою душу, а он остался для нее загадкой, то теперь его романы открыли ей его душу, и «односторонняя» близость, создавшаяся в результате ее «исповеди» в сентябре, стала в каком-то смысле двусторонней. Афинаида уже смелее выражала свои мнения перед Киннамом, спорила, доказывала свои взгляды, не боясь, что между ними возникнет непонимание. Она далеко не всегда оказывалась права — ей еще не хватало знаний, — но уже не смущалась, что будет «выглядеть перед ним дурой»; иногда ее интуиции оказывались верными даже при ошибочных выводах, а порой ей удавалось полностью отстоять свою правоту.

Нередко ей хотелось поговорить с Киннамом о его романах, но она боялась, что не сможет удержаться от слишком личных тем и покажется дерзкой. Она гадала, что за женщину он любит и где та живет. В Константинополе?.. Афинаида вспоминала слова Марии о том, что ректор мог познакомиться с кем-то на Золотом Ипподроме и влюбиться, — это действительно казалось правдоподобным, да и третий роман великого ритора содержал явное указание на столицу мира… Но Афинаида была уверена, что это не «тайный роман», как воображала ее подруга, а безответная любовь. К замужней женщине?.. Пожалуй, и это предположение Марии походило на правду: рассуждения разных героев в романах Киннама об ошибках при поиске «второй половины», о романтических увлечениях юности, за которые позже приходится расплачиваться, о не состоявшихся вовремя встречах, которые могли бы наполнить счастьем жизнь, а вместо этого, случившись слишком поздно, отравили ее, — не намекают ли на тот же сюжет?.. Роман «В сторону Босфора» был самым горьким, но и самым красивым и поэтичным у великого ритора. Его текст походил на музыку, которая восходила все выше и выше, до самых пронзительных и щемящих нот, доходила до какого-то порога, за которым словно должна была начаться иная жизнь — и здесь обрывалась в нерешительности, точно автор хотел признаться в чем-то, но не решался…

Однажды Афинаида обсуждала с Киннамом «Повесть об Исминии и Исмине» и сказала:

— Вы знаете, мне кажется немного странным… Ведь одна из основных идей романа — сохранение целомудрия, так же как в «Левкиппе и Клитофонте», но… Ахилл Татий был язычником, и для него было главным именно внешнее целомудрие, это понятно. Но Евмафий-то был христианином, а в христианстве и помыслы тоже важны, и внешние правила строже… А тут получается — главным все равно остается то, что они сохранили телесное девство, а так весь роман они и целуются, и обнимаются, и что только ни делают… Получается, этот роман — аллегория чисто человеческой любви в ее языческом понимании. Потому что, если предположить, что это аллегория более высокой любви или даже вообще в стиле Песни Песней, то, по-моему, содержание с этим не стыкуется. А еще очень интересно, как все это читатели воспринимали? И зачем христианскому автору того времени было расписывать всякие любовные ласки с такими подробностями? Даже вот приходит мысль, что это он так развлекался под видом аллегории, — Афинаида смущенно улыбнулась.

— Да, это интересный вопрос, — кивнул ректор. — Один мой знакомый религиовед как-то сказал, что средневековые епитимийники похожи на перевернутую «Камасутру»: там в таких подробностях расписаны блудные грехи, за которые полагаются те или иные наказания, что возникает впечатление, будто составители этих списков таким способом просто развлекались. Отдельный вопрос, действительно ли в то время исповеди совершались по таким перечням? Мне очень трудно это представить!

— А мне… легко, — тихо проговорила Афинаида. — Нас Лежнев заставлял исповедаться именно так, во всяких… подробностях, — она покраснела. — Ну, вы понимаете… о чем именно думал, что чувствовал… и все такое… Сейчас даже и вспоминать неприятно и дико, а тогда… Тогда казалось — точнее, он так нам внушал, — что это действенный способ избавиться от страстей или удержаться от грехов: например, подумаешь, что придется о чем-то рассказывать на исповеди, и станет стыдно, и не сделаешь этого…

Великий ритор молча глядел на нее несколько мгновений, а потом сказал:

— Все-таки вы необычайно сильная женщина, Афинаида! Я восхищаюсь вами. В том, простите за выражение, дурдоме, где вы пробыли десять лет, не сломаться мог только по-настоящему сильный и глубокий человек.

— Спасибо! — Афинаида и обрадовалась, и смутилась от этой похвалы. — Но… боюсь, вы мне льстите. Не думаю, что во мне есть что-то прямо-таки необычайное, и… вы наверняка знаете и других сильных женщин, достойных восхищения.

Вероятно, несколько дерзкая реплика, но вдруг сейчас она узнает о нем что-нибудь еще?.. Или хотя бы получит пищу для догадок.

— Да, знаю, — просто согласился Киннам. — Одну из них знаете и вы — это Марго. И еще…

Он слегка задумался, а у Афинаиды отчаянно заколотилось сердце.

— Пожалуй, знаю и еще одну, хотя…

Афинаида быстро взглянула на него и уловила тень, промелькнувшую по его лицу. Он посмотрел на девушку и неожиданно сказал:

— В вас есть еще одно огромное достоинство, Афинаида. Вы сильная, но вы никогда никого не ломали, а если б у вас была такая возможность, вы бы ее наверняка отвергли, потому что в вас есть… большое внутреннее благородство — наверное, так это нужно назвать. А многие сильные личности поддаются соблазну власти — он очень велик. Стоит ощутить свою власть над другими и увлечься — и ты не заметишь, как начнешь с легкостью играть людьми, ломать чужие судьбы… Не потому, что тебе доставляет удовольствие кого-то мучить, а из некоей тяги к эксперименту. Иногда два таких экспериментатора сталкиваются, и более сильный в конце концов ломает слабейшего. Побежденный, конечно, остается сильным по сравнению с другими людьми, но победитель уже не может безоговорочно считать его сильным, понимаете?

Девушка кивнула. Она слушала Киннама, затаив дыхание, но пока не могла сообразить, к чему он клонит.

— Поэтому я должен сказать, что, кроме вас, знаю все-таки лишь одну по-настоящему сильную женщину — Королеву. Однажды, — великий ритор посмотрел куда-то мимо Афинаиды, — одна знакомая задала мне вопрос: есть ли среди моих друзей женщины? Я ответил, что есть, но только одна.

— Марго?

— Да. Тому есть несколько причин, и вопрос силы — одна из них, хотя, — тут ректор слегка усмехнулся, — не главная.

— Но это понятно, ведь интереснее всего общаться с человеком, равным тебе по силе характера… Должно быть, только с таким и можно по-настоящему дружить, то есть действительно на равных?

— Пожалуй, — согласился Киннам.

— Вот потому, наверное, и говорят, что настоящая дружба бывает только у мужчин, — пробормотала Афинаида. — Женщины слабее характером…

«Да еще быстро влюбляются, особенно в такого мужчину как вы», — подумала она, но этого сказать, разумеется, было нельзя!

— Не всегда, — возразил он. — Просто у женщин к дружбе часто примешивается много посторонних соображений, это мешает. Но, возвращаясь к Евмафию, — вдруг резко свернул тему великий ритор, — любовные описания у средневековых авторов как способ развлечься и развлечь это весьма любопытный сюжет! Вы вполне можете покопать в этом направлении. Но здесь надо будет использовать далеко не одного Евмафия, так что в диссертации вам лучше не углубляться в эту сторону. Ваша тема — аллегория, а о возможном психологическом подтексте достаточно просто упомянуть, оставив эту тему для дальнейших исследований.

Спустя четверть часа, задумчиво спускаясь по академической лестнице, Афинаида размышляла не о тексте и подтексте Макремволита, а о словах ректора о женщинах и дружбе. Когда он заговорил о сильных женщинах, она было подумала, что вторая из упомянутых им и есть его возлюбленная, но… Картинка определенно не складывалась. Это была некая женщина, которую он сломал в результате эксперимента — одного из многих? — о чем, кажется, сожалел… и в то же время он не мог после этого смотреть на нее как на равную себе. Это как-то не вязалось со страстью к той, что была «второй половиной», но недоступной, по роковому капризу судьбы. При этом, однако, выходило, что его таинственная возлюбленная не относится к числу женщин с сильным характером, а значит, настоящая дружба с ней невозможна… Но как тогда он мог по-настоящему любить ее?

«Ну, а почему бы и нет? — меланхолично возразила Афинаида сама себе. — Сколько есть всяких любовных историй, когда только удивляться приходится: что он в ней нашел и все такое… Влюбляются ведь не после того, как предварительно рассудили, что такой-то человек — самый подходящий объект для истинного чувства!»

Но Киннам! Мог ли он несколько лет любить женщину, чей характер сам же признавал недостаточно сильным и которую считал непригодной для дружбы?.. Чем же такое чувство может питаться? Красивой внешностью? Умом? Какими-то еще качествами?..

«Да чем угодно! Что ты вообще понимаешь в любви, старая ты дева? Нашла, о чем рассуждать с видом знатока!»

Афинаида печально усмехнулась. В конце концов, о личной жизни Киннама она не знает почти ничего, так что глупо строить глубокомысленные предположения о том, кого он мог или не мог бы полюбить. А вот почему он заговорил с ней о внутренней силе и о дружбе, это действительно интересно! Может, это намек? Может, он хотел дать понять, что они могут стать друзьями, если только… если только с ее стороны не помешают «посторонние соображения»? Дружба с великим ритором?.. Целая дружба! Только дружба…

Заманчиво! Но разве возможно?!..

Впрочем, одно, кажется, понятно совершенно точно: ей надо еще лучше научиться скрывать свои «посторонние соображения». Как будто их и нет. Интересно, любовь, накрытая таким колпаком, может в конце концов умереть от недостатка воздуха?..


2 комментария:

  1. Вот опять: "Не потому, что тебе доставляет удовольствие кого-то мучить, а из некоей тяги к эксперименту." -- а Вы говорите, ничего общего с Грамматиком:) И это еще не упоминая романа с императрицей.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. уели )) но ИГ все же другими экспериментами в основном занимался. да и роман с императрицей у него развивался более удачно ))

      Удалить

Схолия