22 марта 2011 г.

Траектория полета совы: Весенние печали (2)



Евдокия стояла на смотровой площадке Золотых ворот и глядела вниз, где уже вторую неделю копошились рабочие, восстанавливая разобранный в 1981 году мост через ров, шедший вдоль сухопутных стен Константинополя. Тогда, после мятежа Сфрандзи-Палеолога, несмотря на всю его смехотворность и очевидную поврежденность мятежника в уме, Константин ХХ приказал разобрать мост, заявив, что византийцы — народ мирный, и потому военных триумфов больше не будет. Как ни странно, Сфрандзи своей выходкой даже потрафил покойному императору: в то время, в связи с войной между Индией и Китаем за территории в районе Гималаев, хоть и краткой, но унесшей немало жертв, мировое сообщество озаботилось темой мира во имя прогресса и прогресса во имя мира, и символический жест Кантакузина пришелся весьма кстати. Евдокия, которой в то время было только шесть, конечно, ничего не помнила из тех событий, но позже, когда минуло десять лет со дня мятежа и «Синопсис» разразился на эту тему проникновенной статьей, восхвалявшей мудрость и дальновидность августейшего, господин Вангелис, неизменно покупавший ежемесячный сводный номер журнала, где публиковались наиболее важная аналитика и программные статьи, хмыкнул и заявил:

— Вольтер бы сказал: если бы мятежа Сфрандзи не было, его следовало бы организовать!

— Ну, ты и выдумщик! — покачала головой его супруга.

— Почему, папа? — с интересом спросила Евдокия.

— Да потому, что этакая прорва политических выгод от уничтожения какого-то мостика! Поневоле задумаешься, что все это неспроста. Кому мешал мост, собственно? Подумаешь, кто-то на танках по нему проехался, мало ли идиотов на свете, ничего же не случилось, с чего бы так трусить? Что Сфрандзи не в себе был, это ясно, как день, его и не посадили даже…

— Как не посадили? — изумилась Евдокия. — Я думала, его вообще расстреляли!

— А что, разве у вас в учебниках про это не написано? — удивилась мать.

— Не помню… — девушка чуть нахмурилась. — Нет, вроде бы там было только про то, что мятеж в тот же день подавили, что жертв не было, и все.

— Никто Сфрандзи не расстреливал, то-то и оно! — сказал отец. — Отправили на лечение в закрытую психбольницу, там он и умер через несколько лет.

— Понятно… Но все-таки ведь этот мост не «какой-то», а особенный, — заметила Евдокия. — Сколько столетий по нему императоры в Город входили после военных побед…

— И мятежники, провозглашенные императорами, тоже! — добавила мать. — Только последний раз это было уже давно, когда воцарилась нынешняя династия, вот август и решил подстраховаться, наверное. А ты, Алекс, сразу со своими теориями, конспиролог ты наш!

Отец рассмеялся:

— Можно подумать, если кому-то захочется взять власть, ему помешает отсутствие моста! Зато разобрать его, толкнуть речь в Лиге Наций — и ты сразу становишься лидером глобальной борьбы за мир, как раз вошедшей в моду… В общем, я нисколько не удивился бы, если бы выяснилось, что выходка Сфрандзи была тайно инициирована из Дворца!

— Они на такое способны? — снова удивилась Евдокия.

— Девочка моя, будь уверена, они способны и не на такое!

Теперь, глядя на то, как тридцать лет спустя мост восстанавливают, Евдокия думала, что отцовская конспирология после почти двух десятилетий жизни рядом с византийским императором уже не кажется ей странной. И что сейчас как раз можно было бы поговорить о том мятеже с Константином — наверняка он знает какие-то подробности…

Только вот в последнее время разговоры с мужем как-то не клеились. Конечно, они общались — хотя, разумеется, мужу по-прежнему было почти всегда некогда, а особенно теперь, в связи с подготовкой к возвращению в Город сокровищ, — но Евдокия не могла отделаться от ощущения, что Константин, разговаривая с ней, словно делает ей одолжение… или, в лучшем случае, считает своим долгом уделять ей время, чтобы избежать повторения январской истерики. Она гнала это чувство, убеждая себя, что у нее просто еще не выветрилась обиды, но эти липкие щупальцы не так-то легко оказалось вытравить из души. Впрочем, об истерике августа не жалела, хотя поначалу собиралась извиниться за несдержанность. Если бы только Константин заговорил с ней о ее проблемах с друзьями, как вроде бы собирался! Но он не заговорил. Забыл? Или решил, что ничего действительно серьезного за ее истерикой не стояло? Или ждал от нее самой предложения поговорить об этом? Ведь это же ее проблема, в самом деле, не так ли? Он всегда рассуждал логично, всегда был таким рассудительным. А ей не хотелось делать первый шаг. Было обидно… да и просто надоело. И если уж он таким важным для нее вещам придавал столь мало значения, мог так легко забыть о них, то что уж говорить о чем-то более мелком и легкомысленном?..

Когда минувшим летом он решил свести дочь с Луиджи, Евдокии тоже пришлось первой заводить с мужем разговор — и не однажды — о том, насколько хорошо навязывать Катерине эти отношения. Сам Константин наверняка не стал бы обсуждать это — ведь он уже все решил и не собирался отступать от намеченного плана… О да, он посвятил жену в этот план с самого начала, но только как в нечто, уже не подлежащее отмене: он предлагал лишь обсудить тактику интриг… Да, августа тогда помогла мужу — и да, дети, по крайней мере пока, были счастливы… Хотя кто знает, что еще может произойти до их не такой уж близкой свадьбы? Но хотя матримониальная интрига мужа столь блестяще удалась, все же это была именно интрига, а не естественный ход событий. Евдокия не без основания подозревала, что знает далеко не обо всех подстроенных ходах и ситуациях, которые в итоге привели к желаемой Константину развязке. Что, если когда-нибудь дети узнают хоть о каких-то из этих ходов?..

Константина, кажется, это нисколько не волновало, а Евдокия, глядя сейчас на восстанавливаемый мост, не могла отделаться от мысли, что скоро по нему в Город ввезут «выкуп» за византийскую невесту. Нет нужды, что Киннам и об этом ничего не говорил: коль скоро Рынска представила дело так, будто император продал дочь итальянскому выскочке в обмен на возвращения сокровищ — если очень огрублять слова интервью, то смысл их был именно таков, — значит, истолкование действительно витало в воздухе! И ничего хорошего в этом не было. Катерина возмутилась, прочтя перепечатку в «Мире Ислама» — разумеется, какой-то добрый человек быстро прислал ей ссылку! — и, конечно, мать успокоила ее, сказав, что Киннам не говорил ничего подобного, а журналистов всегда тянет на сенсации с душком и не стоит переживать из-за таких вещей… Но что, если когда-нибудь дочь все же узнает, что имели место если не торги, то многоходовка с заранее запланированным результатом? Ведь недаром, наверное, сказано в Евангелии, что «нет тайного, что не сделалось бы явным», — интересно, Константин когда-нибудь вспоминал эти слова, плетя свои интриги?..

А может быть, главная проблема была в другом. В том, что муж не хотел признаваться, что нарочно поручил переговоры о «Госпоже Дома» именно Киннаму. Евдокия же была в этом совершенно уверена. Не потому даже, что это объяснение лежало на поверхности — ведь муж тогда, на летнем Ипподроме, сам признался, что ревнует, и пытался ей внушить, что она подпустила Феодора слишком близко. И не потому, что великий ритор, по-видимому, воспринял это поручение как оплеуху и оскорбился. Это было какое-то интуитивное знание, которому Евдокия предпочитала доверять, даже если не было достаточных доказательств. Значит, Константин не был с ней искренен. А как в этих условиях можно говорить с ним по душам о столь важных вещах как дружба, любовь?.. Августа невольно задавалась теперь вопросом, так ли уж искренен он был с ней и раньше… и не находила ответа. А хуже всего было то, что ей совершенно не с кем поговорить о таких вещах! Разве что… не съездить ли к отцу? Может, он даст ей какой-нибудь хороший совет?.. Евдокия обдумывала эту идею, когда услышала почти совсем рядом изумительно красивый мужской голос:

— О, да тут действительно работа идет полным ходом!

Императрица слегка повернула голову и взглянула на говорящего. Сейчас она гуляла инкогнито — порой она позволяла себе это развлечение: заплетала в простую косу или убирала под цветастый платок свои роскошные волосы, а то и надевала парик и превращалась в блондинку или жгучую брюнетку, облачалась в какой-нибудь простой костюм или скромное платье, меняла с помощью линз цвет глаз или превращала себя в очкарика, а в солнечную погоду нередко просто надевала темные очки; в холодное же время года маскироваться было еще легче — можно было просто нарядиться мусульманкой и скрыть лицо под хиджабом. Вот и теперь она пришла к Золотым воротам в качестве простой туристки, купив билет, чтобы подняться наверх — официальные церемонии в этом месте проходили лишь несколько раз в году, а в остальное время цитадель служила музеем, хотя центральный, самый высокий, проем ворот, как водится, был закрыт: право прохода через него принадлежало лишь императору. Смотровая площадка располагалась на ближайшей к морю башне ворот и была обнесена резным мраморным ограждением. Придя, Евдокия — на этот раз изображавшая скромницу в платочке, длинной синей юбке и свободного покроя матерчатой куртке — сначала была на площадке одна: парочка, снимавшая друг друга на фоне позолоченных слонов, украшавших центральную часть ворот, почти тут же ушла. И вот, теперь справа от августы на ограждение облокотились двое мужчин: довольно молодые, скорее всего, ровесники Евдокии, один — высокий худой брюнет с зачесанными назад волосами, падающими почти до плеч, в длинном черном плаще строгого покроя, другой — среднего роста худощавый шатен, коротко стриженый, в очках, одетый в арапки и синюю клетчатую куртку. Красивый голос — глубокий и необычайно, даже, можно сказать, опасно бархатный — принадлежал брюнету, поскольку теперь заговорил его спутник:

— Да, им ведь надо торопиться, осталось всего три недели! Ты приедешь, кстати? Все забываю спросить.

— Приеду. И Йоргу привезу, как раз ведь каникулы будут… Может, и Маро приедет со мной. Все же нечасто увидишь такое зрелище!

— Нечасто! — со смехом воскликнул шатен. — Скажи лучше: никогда! Это первый и последний акт такого рода, мы будем иметь счастье присутствовать при историческом событии, равного которому не сыщешь в мировой истории, — мужчина явно и весьма талантливо передразнивал какого-то диктора, но Евдокия не могла сейчас вспомнить, кого именно.

— Смейся, Касти, смейся, а ведь эти энкомиасты на сей раз сами не знают, насколько правы! Думаешь, зря я приехать собираюсь?

«Потрясающий голос! — подумала Евдокия. — Даже красивее, чем у Феодора…» Но дальнейшая речь брюнета поразила ее куда больше.

— Я жажду посмотреть, как вновь сольются воедино две части древней алхимии, — сказал он. — Хотя, подозреваю, о результатах слияния мы узнаем позже, и для этого уже никуда ехать не понадобится.

Заинтригованная августа быстро достала из кармашка куртки миниатюрный усилитель звука, сунула за ухо и, чтобы не было похоже, будто она подслушивает, немного отошла от мужчин и принялась созерцать корабли, застывшие на синем просторе Пропонтиды, ожидая пропуска в Босфор.

— Что ты имеешь в виду? — спросил тот, кого звали Касти. — Опять что-то из области вселенской алхимии?

— Именно. Я ведь уже говорил, как сильна алхимия древних городов с богатой историей, и особенно Константинополя, а теперь сюда возвращаются реликвии, когда-то насильно изъятые и унесшие с собой часть этой алхимии — причем не нынешней, а еще той, древней. Представь, что Город это тигель с химической смесью, стоящий уже долгое время — в нашем случае, по крайней мере, четыре-пять веков на достаточно медленном огне. Точнее, огонь, конечно, горел по временам то тише, то сильнее, но сейчас его включают на полную мощность! Ты же понимаешь, что будет со смесью в котле?

— Взрыв!

— Естественно. Или, по крайней мере, содержимое выплеснется через край. Вообще говоря, император — либо очень смелый человек, либо просто не понимает, что за процесс запустил. Ведь совершенно неведомо, во что может вылиться это возвращение сокровищ в конечном итоге! Я сейчас буду говорить не как ученый, а как средневековый мракобес — просто так понятнее, да и в духе константинопольских легенд. Взять хотя бы «Госпожу Дома». Я вовсе не христианин-благочестивец, но и мне совершенно очевидно, что икона с такой историей — больше, чем икона, что-то сродни мощному магическому артефакту. Причем она была увезена от одних людей — и, скорее всего, знавших о ней куда больше, чем мы сейчас, — а возвращается совсем к другим. Да и Город порядком изменился за века. То же самое в большей или меньшей степени относится и к остальным реликвиям. И что будет, когда древняя алхимия сокровищ вольется в алхимию современного Константинополя, катализатором каких реакций могут стать эти раритеты — одному Великому Алхимику известно.  Я уж не говорю о том, что они привнесут с собой и частицу алхимии тех мест, где пребывали восемь столетий, а это тоже далеко не безвестные уголки мира…

— Звучит интригующе! Пожалуй, что-то в этом есть… Да, Севир, твои бы речи — да куда нибудь на телевидение… ты бы имел бешеный успех! Ведь у нас тут и безо всяких сокровищ в последнее время какие-то странные вещи происходят — демонстрации, пляски на гробах, предсказания… Кстати, ты слыхал про ватопедское пророчество?

— О, да! Любопытная история… Но все это лишь подтверждает мою теорию: Город уже почувствовал приближение реликвий и зашевелился. Так сказать, просыпается от спячки. В общем, помяни мое слово: нас ждет много интересного!

— Главное, чтобы этой алхимией никого не убило, — усмехнулся Касти.

— А вот от этого, мой друг, никто не застрахован, — тут Севир, видимо, взглянул на часы. — Ладно, пора идти, а то опоздаю на поезд.

— Опять «Восточный экспресс»?

— Да, я теперь только на нем и езжу. Одно из самых удачных нововведений на нашем транспорте…

Дальнейшего Евдокия не расслышала — мужчины скрылись в недрах башни. Августа еще некоторое время стояла, рассеянно глядя то на море, то на рабочих внизу перед воротами, и размышляла об услышанном. Чем-то речь этого ученого — по-видимому, химика — напоминала рассказы о тех же реликвиях и связанных с ними легендах в интервью Киннама: исторические байки, несомненно, действительно были рассказаны великим ритором — юная полячка вряд ли могла знать такие вещи. Но эти алхимические теории… Если во всем этом есть хоть доля правды, то… пожалуй, это даже пугает!  

«Рынска считает, будто мы возвращаем “Госпожу Дома”, чтобы избавиться от семейных проблем, — вдруг подумала августа, — а на самом деле, выходит, когда решили ее вернуть… тогда проблемы и начались!»

Что же будет дальше, если дело пойдет так, как предрекает этот химик?

«Еще один прорицатель! — Евдокию внезапно захлестнуло раздражение. — Расплодились, как саранча! Почему всегда так много желающих предречь что-то неприятное, а вот спросить, как же избежать неприятностей, вечно некого?! Не к духовнику же идти с вопросами о друзьях и взаимном доверии, в самом деле!..»

Феодор. Вот с кем можно было бы нормально поговорить о таких вещах! Только… как теперь сложатся их отношения… после всего этого? Вопрос этот очень тревожил августу. Но чтобы узнать ответ, придется дожидаться майского Золотого Ипподрома — раньше она Киннама не увидит… Сомнительно, чтобы он приехал сюда на возвращение сокровищ. Тем более, что «Госпожу Дома» — императрица едва удержалась, чтобы мысленно не назвать икону «злополучной» — повезут во главе всей процессии…

Спустившись с Золотых ворот, Евдокия поймала такси. «Надо ли рассказать Консте о теориях, что развивал этот… “алхимик”? — подумала она, усевшись рядом с водителем и попросив отвезти ее к Святой Софии. — Конста, пожалуй, только рукой махнет на все это, он так уверен, что все должно идти по его плану и что ничего, кроме хорошего, возвращение сокровищ принести не может…»

Вырулив на набережную Пропонтиды, машина повезла августу к Дворцовому мысу, и Евдокия поглядывала в окно на море с невольным подозрением, будто эта неповоротливая стихия могла внезапно вспениться, вскипеть, выйти из берегов и, гонимая таинственной силой, обрушиться на Город…




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия