19 июня 2011 г.

Траектория полета совы: Летние встречи (4)



Парфенон, когда-то храм Афины-девы, а теперь уже шестнадцатое столетие собор Афинской Богоматери, был, наверное, самым уникальным храмом в Империи, что неизменно поминалось всяким, кто говорил о соперничестве двух столиц. Конечно, константинопольская Святая София была единственной в своем роде и по постройке, и по высоте, и по размерам, и по организации пространства и света, и по внутреннему убранству. Но Парфенон как здание был не менее уникален — он был старше Великой церкви почти на тысячу лет и тоже построен гениальными архитекторами. Иктин и Калликрат продумали свое детище в малейших деталях, незаметных для стороннего наблюдателя, но превративших храм в воплощенное совершенство античной архитектуры: зритель, глядя на Парфенон, восхищался его идеальными пропорциями и прямыми линиями, тогда как на самом деле практически каждый из контуров храма имел строго определенную кривизну, призванную исправить погрешности человеческого зрения. Любители «новой хронологии» утверждали, что в те времена людям не под силу было ни рассчитать, ни тем более выстроить сооружение с подобными оптическими эффектами, и отодвигали рождение Парфенона чуть ли не на тысячелетие вперед — не вызывая, впрочем, у большинства византийцев ничего, кроме справедливых насмешек.

Однако уникальность Парфенона была и в другом: он оставался единственным православным храмом, где не только сочетались многочисленные христианские и языческие элементы убранства, но были внесены и детали западноевропейской архитектуры. Конечно, после того как Афина была изгнана с Акрополя, Парфенон весьма пострадал от действий христиан: были сильно повреждены фронтоны со сценами рождения Афины и ее спора с Посейдоном за обладание Аттикой, затерты метопы расположенного над колоннадой внешнего фриза с изображением мифологических битв, пострадал от христианского благочестия и внутренний фриз, по которому тянулось мраморное шествие в честь Панафиней, а большинство скульптур подверглось уничтожению. Но в целом внутренняя архитектура осталась нетронутой, лишь были до половины высоты заложены проемы между колоннами, а на месте прежнего восточного входа появилась алтарная апсида, которая при последующей перестройке вломилась во внутреннюю колоннаду. Кесарь Иоанн Комнин, занявшись возрождением Афин, вознамерился вернуть Парфенону былую красоту и «покончить с варварским безобразием», как он выразился обо всем этом православном новоделе, вызвав немалое возмущение среди благочестивцев, к которым в то время, однако, не слишком прислушивались. Престарелый Афинский митрополит очень вовремя умер, а его преемник, на чье избрание, видимо, повлиял непосредственно кесарь через своего венценосного брата, оказался куда сговорчивей. Реконструкция Парфенона началась в 1672 году, но закончилась лишь спустя почти столетие. Для начала были разобраны все стенки и перегородки христианского времени между колоннами. Затем разломали апсиду, построив вместо нее непосредственно в нефе — прежнем восточном зале античного храма — небольшой алтарь с обходом по типу алтарей европейских готических соборов. Идею подсказал кесарю один заезжий французский архитектор и тут же был задействован в перестройке. Новый алтарь был меньше прежнего, задняя его часть оказалась на месте прежнего восточного входа; от остального храма алтарь был отделен перегородкой с барельефами под стиль античного Парфенона, изображавшими сцены из жизни Богородицы. Низкий иконостас в ранневизантийском стиле имел лишь один ряд икон. Таким образом, внешняя колоннада вновь со всех сторон задышала воздухом, а алтарь перестал «забивать» внутреннее пространство храма. Плита фриза, выломанная ради строительства апсиды, была найдена и установлена на место. Были замурованы те из окон, вырубленных в стене для освещения храма, которые затронули фриз. Рельефы обоих фризов и фронтонов постарались по возможности восстановить — кесарь организовал поиск пропавших фрагментов по всему Акрополю и его окрестностям, заставив работников буквально рыть носом землю и строжайшим образом исследовать все окрестные постройки на предмет употребления в них «языческих» деталей Парфенона. Барельеф с рождением Афины, содранный когда-то с восточного фронтона храма, удалось найти каким-то чудом — говорили, что кесарю явилась некая рыжеволосая дева и указала, где следует искать. В результате многое, хоть и не все, удалось восстановить; правда, затертые метопы внешнего фриза уже не поддавались реставрации. Когда стало ясно, что для восстановления эллинского прошлого храма больше ничего нельзя сделать, кесарь приказал на место пропавших барельефов ионического фриза изготовить в том же стиле дополнительные изображения, так чтобы они вписались в ряд сохранившихся. Христианское убранство храма восстановили уже после смерти Иоанна — прежде всего стенные и потолочные мозаики внутри, к которым были прибавлены и новые; еще позднее был расписан фресками нартекс — бывший западный зал древнего святилища. Все это удивительное сочетание эпох так сохранилось до наших дней: снаружи Парфенон, с его великолепной колоннадой и резьбой фронтонов и фризов, выглядел как языческий храм, за исключением креста над западным фасадом, внутри — как христианский. 


Реставрация остальных античных памятников Акрополя — Пропилей, храма Ники и Эрехтейона — началась только в конце девятнадцатого века. Христиане время от времени сетовали, что Акрополь превращается в средоточие языческого искусства, и для их успокоения в 1935 году на месте, где в древности возвышалась гигантская Афина Воительница, была установлена статуя Богоматери — правда, далеко не таких внушительных размеров, как ее античная предшественница, но ведь и превращать ее в маяк с помощью позолоты уже не было нужды. На юго-восточной оконечности Акрополя скромно притулилась бывшая митрополичья резиденция — невысокое здание, по стилю напоминавшее Эрехтейон, вместо портика кариатид украшенное портиком с двенадцатью апостолами. Теперь там располагались церковные службы Парфенона. Юго-западную часть занимали небольшой масличный сад, кофейня «Панафинеи» и сувенирный магазин, где можно было купить все, от копий статуи Афины-девы с натуральной позолотой до «воздуха Афин» в жестяных баночках.


По вечерам вся эта почти неправдоподобная красота освещалась прожекторами, круглыми фонарями и гирляндами из цветных фонариков, привлекая толпы народа не меньшие, чем днем, так что в Афинской митрополии давно перестали сетовать на «оязыченье» Акрополя и выделяла средства на его озеленение. В основном здесь росли оливы, апельсины, мирт и розы. Между бывшим зданием митрополии и Парфеноном пролегала небольная оливковая аллея. Местные оливки и апельсины с удовольствием растаскивали паломники как благословение не то Богоматери, не то Афины, а в здешних лавках продавались браслеты, бусы и четки из лакированных оливковых косточек.

Принцесса и Луиджи с Киннамом уже осмотрели тут все до обеда, и теперь вместе с Афинаидой просто не спеша прошлись мимо всех памятников, любуясь их вечерним видом и лишь изредка обмениваясь репликами. Катерина еще в машине по дороге к Ликавиту по-пиратски повязала на голову синюю косынку, почти целиком упрятав под нее роскошные золотистые волосы, и надела большие дымчатые очки, так что до сих пор ее никто не узнавал. Луиджи, наверное, могли бы узнать, если бы кто-то ожидал его здесь увидеть, но туристы ошалело глазели вокруг и им явно было не до принцесс и их женихов.

Феодор ощущал присутствие Афинаиды каждым уголком души, каждой клеточкой тела и, шагая рядом с ней по мраморным плитам Акрополя, чувствовал себя буквально опьяненным ею. Когда в начале обеда на террасе «Сада Муз» принцесса спросила, много ли у него аспирантов, и сказала, что было бы здорово с кем-нибудь из них познакомиться, Киннам сразу подумал об Афинаиде — и в тот же миг осознал, как сильно хочет ее видеть, как истосковался за месяц, прошедший со дня их последней встречи в Академии. Решение не видеться с ней в течение лета пошло прахом, и Феодор решил пригласить девушку составить им компанию.

Теперь, ведя своих спутников в кофейню «Панафинеи», с намерением расположиться на террасе, где были столики только на двоих, он действовал вполне сознательно, и хотя какая-то часть разума задавала ему сакраментальный вопрос: «Что же ты творишь?!» — Феодор был не в силах остановиться. Они уселись на террасе поближе к ограждению, откуда удобнее можно было созерцать вечерний город.

Афинаида была смущена, оказавшись один на один с Киннамом за маленьким столиком, на котором в светильнике из цветного стекла подрагивало пламя свечи, но старалась казаться спокойной и беззаботной и даже не подозревала, что великий ритор волновался, пожалуй, не меньше нее. Они заказали по стакану гранатового сока со льдом, мороженое и кофе. С террасы открывался прекрасный вид на Ликавит и старый город: справа — подсвеченная золотисто-красным громада наполовину восстановленного храма Зевса Олимпийского; прямо — площадь Империи, через которую струились реками огней, образуя букву «хи», Академический проспект и улица Константина Великого, и покрытые черепицей купола церкви Ирины Афинянки, помпезного и несколько барочного храма, выстроенного в начале прошлого века супругой Константина XIХ в честь своей царственной тезки, жившей в конце восьмого столетия; левее, подсвеченный бледно-желтым светом, высился строгий силуэт Академии; и везде вокруг дома, дома, дома, в старом городе невысокие под черепичными крышами, в новых кварталах за Ликавитом — многоэтажки; темные пятна парков, синие и красные отсветы уличной рекламы, огненные ручейки проспектов вдали. Когда официант отошел, Афинаида тихо сказала:

— Как красиво! Я так давно не была здесь в такое время, что и забыла, как это может быть красиво…

— Я тоже давно не был здесь вечером, — отозвался Киннам. — Пожалуй, с той поры как дописал «Тени Парфенона».

Сок принесли сразу, и они принялись медленно потягивали его через трубочки, любуясь вечерними Афинами. Катерина с Луиджи за соседним столиком, смеясь, болтали — судя по долетавшим словам, о древнегреческой мифологии. Феодор и Афинаида молчали, словно боясь нарушить тонкое очарование, сотканное из теплоты летней ночи, полумрака террасы, красных и золотистых бликов, которые отбрасывал светильник на матовую поверхность столика, и огней города внизу.

Афинаиде казалось, что она попала в сказку. Разве могла она еще сегодня утром предположить, что проведет этот день с великим ритором, будет сидеть вот так напротив него, и что их молчание наедине окажется таким естественным, точно они могут понимать друг друга без слов… Хотя чтó она могла понять сейчас в его мыслях! В самом деле, о чем он думает, глядя на сверкающий под ними город? Что чувствует?.. Нет, конечно, ее интересовал более конкретный вопрос: что он чувствует сейчас по отношению к ней? Хотелось посмотреть ему в глаза, но она боялась и выдать свои чувства, и не прочесть в его взгляде ничего, кроме доброжелательности и симпатии — а что еще она могла там прочесть, если смотреть на вещи трезво? Правда, его взгляд, который она случайно поймала за обедом в «Саду Муз», выражал как будто нечто большее, чем симпатию, но… Нет, лучше пусть так — глядеть на Афины вместе с ним, знать, что где-то там в пространстве их взгляды скрещиваются, и тешить себя иллюзией, что в этот вечер их отношения получили более романтический характер, чем это есть на самом деле…

Официант принес мороженое и пообещал, что кофе будет чуть позже. Киннам заказал себе два шарика крем-брюле и два шоколадного, Афинаида — два ванильных и два просто сливочных с вишневым сиропом. Великий ритор с еле заметной улыбкой наблюдал, как она обрадовалась своему мороженому — точно дитя… В ней было так много детской непосредственности — Феодор видел, что этим она очень похожа на императрицу, — но пережитые испытания и раздумья дали Афинаиде внутреннюю серьезность и глубину, каких в Евдокии не было: все же августа, с молодости жившая за своим супругом как за каменной стеной, огражденная от всяческих передряг, слишком легко относилась к жизни, а отчасти и к своим отношениям с людьми. Киннам снова вспомнил прошлогодний Золотой Ипподром, свою рискованную игру, неудачное признание в любви — и это воспоминание сейчас вызвало у него острое чувство досады: он определенно ошибся, сочтя августу своей второй половиной, с которой он не встретился в молодости по какой-то злой насмешке судьбы. Евдокия была восхитительна, она воплощала в себе множество привлекательных для него качеств, он хорошо понимал ее, но она не была той женщиной, которая ему нужна.

Женщина, которая ему нужна, сидела перед ним и копалась в вазочке с мороженым, стараясь поравномернее распределить сироп. Это было так просто. И так сложно!..

Внезапно Феодор ощутил, что на него кто-то смотрит, чуть повернул голову и встретил взгляд больших темных глаз, испытующе сверливших его лицо. Фатима Шорай сидела одна за столиком неподалеку и смотрела на великого ритора. Киннам прекрасно представлял, что мог означать этот взгляд. Слегка наклонив голову в знак приветствия, Феодор снова вспомнил всю историю своей связи с этой женщиной. Их роман начался в июне, как раз в это самое время… и даже в этом самом месте: он встретился с ней вечером на выходе из библиотеки, приласил в кофейню, она согласилась, и по ее глазам он понял, что она, наконец, сдается. Вот только она не предполагала, что через два месяца все закончится… Удар отмщения, который она нанесла в январе, конечно, принес ей моральное удовлетворение, но не счастье. И вот, теперь она наблюдает, как он… после неудавшегося романа с августой выбрал себе новую жертву — так это должно выглядеть в глазах Фатимы… И так ли это далеко от истины? Что вообще он сегодня творит?! А если Фатима насплетничает кому-нибудь? Или их с Афинаидой увидит кто-нибудь еще? До ее защиты еще почти полгода!

«Ты идиот, — мрачно сказал он сам себе. — Опять поддаешься порывам, не думая о последствиях, хотя уж, кажется, история с Евдокией должна была научить…»

Он глядел на Афинаиду, на ее загорелое лицо, на окрашенные легким румянцем щеки, на чуть подрагивавшие ресницы, на губы, точно говорившие, встречая каждую очередную ложечку с мороженым: «Сейчас будет очень вкусно!», на завитки каштановых волос у висков, на грудь, рисовавшуюся под легким платьем, на изящные руки…

«Почему я не встретил тебя раньше?!»

На миг он ощутил ненависть к Лежневу, из-за которого Афинаида на десять лет была выброшена из жизни, ко всему современному православию, даже к Церкви как таковой.

«И что бы ты сделал, встретив ее раньше? — скептически вопросил его голос рассудка. — Насколько раньше? Когда ты еще только собирался жениться? В то время ты прошел бы мимо нее, даже не заметив. А встретив ее позже, разве ты поступил бы с ней иначе, чем с Фатимой?»

На несколько мгновений он закрыл глаза, справляясь с нахлынувшей болью, а потом весело спросил:

— Я вижу, вы очень любите мороженое?

— Да, очень! — улыбнулась Афинаида. — А знаете, Лежнев запрещал его есть. Говорил, что это гортанобесие, греховная любовь к вкусному. И что в жару надо пить только воду или несладкий чай. Я тогда почти десять лет мороженого не ела.

— У вас большая сила воли!

Она засмеялась, съела еще ложечку холодного лакомства и вдруг чуть погрустнела.

— Иногда мне думается, — проговорила она, — что мы… особенно верующие… тратим слишком много сил на то, чтобы чего-то не делать, чего-то не хотеть… тогда как эти силы можно было потратить на что-то более полезное… созидательное, так сказать.

— Да. Но иногда приходится сдерживать желания, ведь не всегда хочется того, что тебе доступно.

— Не всегда, — согласилась она. — Я об этом тоже часто думаю. То есть, о том, что тогда делать, что разумнее — просто давить свои желания или… смириться и пожелать чего-то более доступного?

— Только не второе! — вырвалось у Киннама.

— Значит, первое, — Афинаида вздохнула. — Честно говоря, мне тоже так кажется, но… ведь это все время мучиться от неосуществимых желаний, жить мечтами!

— В этом есть своя хорошая сторона: часто нереализованные желания в одной области содействуют успехам в какой-нибудь другой. В той же науке, в творчестве. Психологи называют это сублимацией. Не люблю это слово, но оно в общем отражает действительность.

— Да, но… Вот я однажды наткнулась в Интернете на блог одного писателя, и он там задавался вопросом, нужно ли для успешного творчества постоянное напряжение, ощущение недостатка чего-то, лишенность, скорбь, в общем, что-то связанное с отрицательными эмоциями. И в комментах большинство говорило, что да, для истинного творчества необходим постоянный стресс, какие-то жизненные коллизии, неудачи… Но мне это кажется неправильным. Выходит, что счастливый человек не может творить, не может быть великим писателем или гениальным художником? Разве радость нельзя претворять во что-то художественное точно так же, как боль?

— Думаю, можно, но… — тут Феодор осекся.

Афинаида подняла на него глаза:

— Но у вас пока не получалось.

Он вздрогнул и растерялся, не зная, что ответить. Неужели она догадалась о чем-то? Но как?

Тут им принесли кофе.

— Простите меня! — проговорила Афинаида, когда официант ушел. — Просто ваши романы такие… такие пронзительные…

— Я действительно писал их не от радости, — тихо сказал Киннам. — Я бы хотел, чтоб это изменилось, но… Тут все очень сложно. К сожалению, в молодости человек редко думает о том, что кое-какие действия могут иметь очень серьезные последствия. Не просто серьезные, а разрушительные… В этом смысле вам даже повезло, Афинаида. Хотя вы потратили годы юности на безумные религиозные опыты, но зато вы таким путем, быть может, избежали каких-то ошибок, которые могли бы аукнуться в будущем.

— Да, я иногда думаю об этом, — кивнула Афинаида, доела остатки мороженого и, внезапно ощутив прилив смелости, продолжала. — Ведь я могла бы, например, неудачно выйти замуж… или даже вовсе не выйти, а потом бы осталась одна с ребенком… Хотя многие считают и такую жизнь вполне нормальной! Как одна моя знакомая говорит: было бы, к кому «прислониться». Вот и находят то одного, то другого… Так и живут…

— Такая жизнь не для вас, — горячо проговорил великий ритор.

— Я и сама чувствую, что это не для меня. И совсем не понимаю таких рассуждений! Наверное, я максималистка, — она снова покраснела. — Если о чем-то возмечталось, то уже не хочется думать о худшем.

— Я уверен, что вы еще встретите достойного вас человека, Афинаида.

«Достойного? При чем тут это?! Я уже встретила моего человека. Этот человек — вы! Мне не нужен никто другой!»

Ее губы дрогнули, и она поскорей поднесла ко рту чашечку с кофе.

«Как же он не понимает, что мой максимализм уже нашел свой идеал, что это действительно серьезно, что это навсегда! Или… это такой тонкий намек, что достойный меня человек — совсем не то же, что он сам? Ну да, конечно, как я посмела даже мечтать о нем!..»

Все очарование вечера исчезло. Они молча пили кофе, и она чувствовала себя отвергнутой, а он ощущал, как глазами Фатимы Шорай на него тяжело смотрит прошлое, точно говоря: «Я не отпущу тебя, не надейся».

«Зачем я пригласил ее сегодня? — подумал он с горечью, глядя на Афинаиду и понимая, что обидел ее. — Зачем нарушил свое же правило — не общаться с аспирантками вне стен Академии? Зачем я ее мучаю, зачем подаю ей надежды, которым, скорее всего, не сбыться?..»

Зачем она так прекрасна. Зачем он встретил ее теперь, когда его личная жизнь так перекорежена. Зачем она полюбила его. Зачем он не мог совладать с искушением увидеть ее сегодня. Зачем ему сейчас так больно. Зачем, зачем, зачем?..

— Господин Киннам! — позвала из-за соседнего столика принцесса. — Простите, я только хотела спросить: вы уже справились с мороженым, мы тоже, будем еще заказывать или пойдем гулять?

— Да, конечно, пойдем, — ответил великий ритор, взглянув на часы. — Я хотел еще показать вам театр Диониса. Сейчас спускаемся с Акрополя вниз и сразу налево.

Фатима провожала их глазами — Киннам чувствовал это, но не взглянул на нее. «Какого черта?! — подумал он, идя по проходу между столиками вслед за Афинаидой и бессознательно любуясь ее легкой походкой. — Не все ли равно, что подумала Фатима? И какая разница, что было в прошлом? Прошлого уже нет, мы живем в настоящем, а будущее зависит только от нас. И хватит озираться назад!»

Они вышли наружу, в лицо ударил свежий ветер со стороны моря, и Феодор ощутил, как исчезают демоны прошлого, словно уносимые дуновением плевелы, забирая с собой сомнения, горечь и боль. Луиджи с Катериной шли чуть впереди, взявшись за руки. Мраморные плиты, истертые миллионами ног, устало поблескивали в желтом свете фонарей. Афинаида обернулась к Киннаму и вдруг, ойкнув, пошатнулась. Феодор быстро шагнул к ней и подхватил под локоть.

— Спасибо! — выдохнула девушка.

— Лучше держитесь за меня, — сказал Киннам. — Эти плиты скользкие, а в темноте еще и выглядят обманчиво. Одна моя коллега в прошлом году упала здесь и сломала запястье, так что не стоит рисковать.

Афинаида смущенно улыбнулась, и в следующий миг он ощутил на сгибе локтя трепет ее теплых пальцев. «Моя! — подумал он. — И гори оно все адским пламенем! Сегодня наш вечер и ты только моя!»

Самый древний из известных античных театров находился на южном склоне Акрополя. Все семьдесят восемь зрительских рядов, сцена и великолепный мраморный фриз с сюжетами из мифов о Дионисе почти полностью восстановили в первозданном виде, насколько можно было его реконструировать, на деньги афинской артистической и деловой элиты, и теперь в теплое время года здесь давались представления. В репертуаре были только античные авторы — Эсхил, Софокл, Еврипид, Аристофан, чьи творения зрители впервые увидели именно в этом театре. В этот вечер представления не было, но здесь было далеко не безлюдно: там и сям на каменных скамьях сидели в обнимку влюбленные парочки, бродили вездесущие туристы с фотокамерами, а на сцене возле прохода лоточник торговал глиняными и стеклянными фигурками Диониса, Зевса, Семелы, копиями сцен с фриза и статуэтками великих греческих трагиков.

Побродив по театру, они направились на древнюю афинскую Агору. Здесь велись раскопки с девятнадцатого века, и теперь это место и его окрестности были превращены в археологический парк; тут существовал и музей Агоры, где были выставлены античные статуи, большей частью во фрагментах, множество керамики, от чудесных ваз до остраконов — черепков, на которых афиняне выцарапывали имена лиц, приговариваемых к изгнанию из города, — а также орудия древних ремесленников и образцы их работы, чтобы посетители могли иметь хотя бы некоторое представления о том, перед какой публикой когда-то проповедовал тут Сократ. На территории парка находилась и красивая церковь во имя Всех святых, сохранившаяся с одиннадцатого века. Парк Агоры поражал обилием разнообразных деревьев и кустарников: дубы, платаны, лавр, оливы, белые тополя, мирт, олеандры, миндаль, гранат, акация, сосны, кедры, кипарисы, лаванда, тамариск, розмарин… Церковь и музей Киннам пообещал показать своим гостям на следующий день, а пока они просто медленно шли по парку, вдыхая ночной воздух и любуясь белеющими вдоль дорожек статуями. Впрочем, часть из них была раскрашена на антично-древневизантийский манер, и Луиджи, привыкший к подражаниям эпохи Возрождения, зависал почти у каждой расписанной статуи. Правда, в свете фонарей они выглядели не такими яркими, как на солнце, но зато казались почти живыми, что придавало парку некоторую сюрреалистичность. Пока юный итальянец общался со статуями, великий ритор рассказывал своим спутницам о создании этого парка-музея:

— За последние столетия тут все изрядно затоптали и застроили, и следы «сократовской» Агоры обнаружили только при прокладке железной дороги, в конце девятнадцатого века. Император Лев сразу приказал остановить работы и начать раскопки. Дорогу повели в объезд, дома посносили, но потом закончились средства, выделенные императором, а его сына больше интересовали раскопки в столице. Так что основной археологический штурм начался здесь только через двадцать лет. Сегодня тут можно видеть фундаменты и фрагменты зданий, а более ценные экспонаты перенесены в музей. В тысяча девятьсот пятидесятом году император Константин побывал здесь в августе, то есть в самое жаркое и сухое время. Конечно, раскопанная Агора выглядела уныло и безрадостно, и августейший предложил озеленить ее в соответствии с описаниями, которые можно найти у античных авторов, и сделать парк. Император с августой и члены Синклита собственноручно посадили здесь каждый по дереву. Вы видите, тут очень много разных растений — как бы вся флора Эллады в миниатюре, так было нарочно задумано. Всеми работами по разбивке парка руководил ландшафтный дизайнер Гомер Евгеник, и он настаивал, что тут должны расти только местные виды. Надо сказать, что следовать этому плану ему было не так-то легко, потому что разные знаменитости, желая поучаствовать в создании парка, подносили в дар всякие экзотические растения. Многие из них теперь можно еще видеть в других парках Афин. А у этого парка есть еще одна особенность — тут много диких цветов, собранных в разных концах Эллады. Евгеник хотел создать тут как бы уголок нетронутой, дикой природы. Между прочим, в здешних раскопах нашли остатки растений, которые сохранились еще с античной древности! Была сделана и хорошая система орошения, так что даже в самую жаркую пору здесь ничего не желтеет и не жухнет. Евгеник старался устраивать дорожки и лестницы и сажать растения так, чтобы они помогали посетителям прочувствовать все здешние древности, дополнять их, а не соперничать с ними. И думаю, ему это вполне удалось. Это был действительно гениальный дизайнер!

Катерина то и дело задавала вопросы, извиняясь, что перебивает — «просто боюсь потом забыть, что спросить хотела», — и через полминуты перебивая вновь. Афинаида молча шла рядом и слушала. Афинская ночь окружала их как теплое молоко. Пахло миртом, розами, чем-то еще душно-сладковатым. В кронах деревьев стрекотали цикады. Обломки античных мраморов, не попавшие в залы музея, белели в траве, точно огромные куски сахара. Статуи богов и богинь, выставленные вдоль дорожек парка — копии древних шедевров, — будто манили в прекрасную страну без правил и условностей, где можно быть тем, кем хочешь, и делать то, что хочешь…

Если бы когда-нибудь пройти здесь с ним вдвоем под руку! Сесть на какую-нибудь скамейку, долго сидеть обнявшись и глядя на золотящийся вверху Парфенон… Но на самом деле единственный раз в жизни под руку с ним она прошла только что по Акрополю, а здесь, скорее всего, они идут вместе в первый и последний раз. У нее навернулись на глаза слезы, но теперь их можно было не прятать — темно, и на нее никто не обращает внимания… Она только подняла руку, чтобы смахнуть с ресниц предательскую влагу, как вдруг Киннам повернулся к ней:

— Вы не устали, Афинаида?

— Нет-нет! — помотала она головой. — Прогулка была замечательная! Спасибо, что пригласили меня сегодня! Вы так интересно рассказываете обо всем! Хоть я и афинянка, а многого не знаю, даже стыдно…

— В свое время я много гулял по городу, когда у меня были трудные жизненные обстоятельства, это меня отвлекало и успокаивало. Я всегда носил с собой какую-нибудь книгу об Афинах и в итоге теперь знаю их лучше, чем родные Фессалоники.

— Подозреваю, что о Фессалониках вы знаете тоже ого-го сколько! Но вообще с трудом верится, что ваш родной город — не Афины. Вы с такой любовью рассказываете о них!

— Да, так уж получилось, что моя судьба накрепко связалась с Афинами, и теперь они мне действительно роднее, чем какой-либо другой город. Видимо, это уже навсегда.

— И вам никогда не хотелось переехать куда-нибудь еще? — спросила Афинаида.

Ей хотелось уточнить: «Например, в Константинополь», — но она не решилась. Стоило Киннаму заговорить с ней, как все ее горе отлетело, было опять так легко, так упоительно стоять рядом с ним на дорожке парка возле статуи… между прочим, Афродиты! — заметила Афинаида, кинув на нее быстрый взгляд.

— Было время, когда хотелось, — ответил великий ритор на ее вопрос. — Но теперь это прошло, думаю, навсегда.

— Да, ректора Афинской Академии уже трудно представить в каком-то другом месте! — засмеялась девушка, рассматривая босые ноги Киприды.

Пока они говорили, Катерина отошла назад, к Луиджи, который немного отстал, завернув к останкам какой-то арки, и Феодор с Афинаидой стояли вдвоем возле статуи богини любви — великий ритор тоже успел отметить это, — в кружевной тени миндального дерева, которая заслоняла их от света фонаря.

Киннама охватило страстное желание привлечь девушку к себе, взять в ладони ее лицо, заглянуть близко-близко в ее чудесные глаза, коснуться губами ее губ — он представил, как они чуть дрогнут и раскроются ему, а в следующий миг ответят, сначала робко, а потом… Он чуть встряхнул головой и даже отступил на полшага. Медленно выдохнул и сказал:

— Признаться, когда умер прежний ректор, у меня и в мыслях не было, что я займу его место. И когда выбрали меня, я, наверное, так же боялся, как вы сейчас боитесь вашей будущей защиты. Но, как видите, слава Богу, до сих пор я неплохо справляюсь. Справитесь и вы! С вашими способностями вам нечего опасаться, я уверен!

— Спасибо, я буду надеяться на лучшее, — улыбнулась Афинаида.

Когда они дошли до автостоянки, где великий ритор оставил машину, Киннам спросил:

— Где вы живете, Афинаида? Я подвезу вас.

— Нет-нет, — быстро сказала она, — спасибо, но это в Перистери, вы потом оттуда будете долго обратно добираться, — она знала, что вилла Киннама совсем в другой стороне. — Я сама доеду, вот остановка, а вон как раз мой автобус идет! Еще раз большое спасибо за прогулку и за все! — она улыбнулась Катерине и Луиджи. — Очень приятно было познакомиться!

— Нам тоже! — ответила принцесса. — Вы ужасно хорошая! Приезжайте в Константинополь, обещаю вам там все показать самолично!

— Ой, спасибо! — смущенно засмеялась Афинаида. — Я как-нибудь выберусь… но это уже после защиты.

— Счастливой вам защиты! — сказал Луиджи.

— Спасибо! Ну, я побегу. До свидания! — и она быстро зашагала к автобусу, который уже подходил к остановке.

Принцессе и ее жениху, напротив, с Киннамом было по пути — загородный императорский дворец, в котором они поселились, стоял на побережье всего на три километра дальше Глифады, где жил великий ритор. Когда они уже ехали по приморскому шоссе, у Катерины зазвонил мобильник — это была августа, интересовалась, как у дочери дела. Пока принцесса разговаривала с матерью, Луиджи, сидевший впереди, повернулся к Феодору и тихо сказал:

— Господин Киннам, можно вам задать один вопрос?

— Да, пожалуйста, — кивнул великий ритор.

Молодой человек немного смущенно проговорил:

— Наверное, это дерзко с моей стороны, но… Вы тогда попросили меня подбросить монетку на счастье, и… Я только хотел спросить: сбылось?

Феодор чуть вздрогнул и, помолчав, ответил, не сводя глаз с дороги:

— Видите ли, Луиджи, когда человек уже не молод и успел повидать и натворить в жизни всякого, многие вещи решаются не так просто, как в юности… Я пока не готов ответить на ваш вопрос.

— Простите меня! — пробормотал юноша. — Мне просто очень хочется, чтобы и вы нашли свое счастье…

— Я понимаю. Спасибо! — Киннам умолк на несколько секунд и добавил: — Если сбудется, вы непременно узнаете об этом одним из первых.



4 комментария:

  1. "Опять поддаешься порывам, не думая о последствиях, хотя уж, кажется, история с Евдокией должна была научить" -- а чему научить, собственно? Не влюбляться в женатую женщину, которая мужа не бросит, но который муж может причинить крупные неприятности? Так случай совсем не тот. Когда Киннам видел, что Афинаида его любит, но знал (вернее думал тогда), что не может ответить взаимностью (в смысле не поматросить, а навсегда) -- тогда это было понятно. Но теперь, если я правильно понял написанное, он как раз и хочет быть с ней всегда. Так что единственная проблема -- защитить ее и может быть дорастить до доцента хотя бы, чтобы официально встречаться более-менее на равных. Конечно, мучительно, но совсем не смертельно.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. да нет, он имеет в виду - научить не поддаваться порывам, он же и с Евдокией тогда объяснился в порыве чувств. по идее, ему не следовало бы с Афинаидой до ее защиты сидеть в таком месте, это могут неправильно понять, как он и боится.

      Удалить
    2. Это правда, но это просто ошибка, а не трагедия. И поэтому непонятно, откуда столько горечи и сожаления. Собственно, вся проблема Киннама в том, что нужно подождать до защиты и немножко после, чтобы не так сразу, вот и все.

      Удалить
    3. А сожаление к другому относится, а к бурному прошлому. Об этом еще будет потом )

      Удалить

Схолия